Если задуматься, сколько времени мы тратим на общение, километровые переписки "Вконтакте", споры в IQO, "спокойные ночи" по эсэмэс и выяснение отношений с не теми людьми, то становится страшно и грустно.

– В сказках много смысла.
– Например? Какой смысл у сказки про колобка?
– Очень простой. Понты – это все естественно и нормально, если в меру. В разумных пределах. Колобок не знал об этом и выпендривался перед каждым встречным, а в итоге – стал ужином лисы. Глупо пытаться быть лучше и круче, чем ты есть на самом деле, – все равно раскусят рано или поздно. А если не можешь не понтоваться, то будь бдителен и чаще смотри по сторонам, чтобы не быть внезапно скушанным более хитрым и понтовым оппонентом. Все просто.

– А ты рассчитывал, что мы дождемся Снежную Королеву, расскажем ей, как ее личный Советник тринадцать Дней держал здесь в подземелье Рыжий огонь, готовясь захватить ее в плен, а власть Храма и Голубого огня свергнуть? Королева будет долго нас благодарить, уравняет черных шаманов в правах с белыми, Хакмара вернет в родные горы, отречется в пользу Аякчан от Ледяного трона, а меня сделает капитаном храмовой команды? – не отрывая глаз от стен города, ровным голосом спросил Хадамаха.

– Интерес-сно, чем это ты будешь сопротивляться, если я из тебя вес-сь Огонь вытяну? – прошипела девчонка, жадно сглатывая, как голодающий, вдруг завидевший вожделенную пищу.
– Никто не может вытянуть Огонь из человека, – невольно пятясь, неуверенно возразила жрица.
– А я могу. Показываю… – и Аякчан прыгнула вперед.
Рыча, как оголодавший медведь, девчонка впечатала обе ладони жрице в лоб – и Хадамаха увидел невозможное! Тонкие струйки Голубого пламени потянулись из тела настоятельницы, обвили руки Аякчан и медленно поползли вверх, к голове девчонки.
– Не надо! Не забирай! У меня… мало… – беспомощно дергаясь под навалившейся на нее девчонкой, простонала настоятельница.
– Мало, – согласно прошипела Аякчан, и глаза ее вновь стали треугольными и сверкающими. – Как раз чтоб улететь, если тут совсем худо станет. На это ведь рассчитывала, верно?

Заслышав шорох за спиной, Содани крутанулся снова…
Из шкафчика у стены, в котором и заяц бы не поместился, на него выпадал медведь! В штанах с разрезами по бокам – из них торчали клочья жесткой черной шерсти – и на завязочках!
Содани стремительно отпрыгнул назад и тут же остановился, расплывшись в дурацкой улыбке.
– Шаманский, что ли? – пробормотал он, склоняя голову к плечу и разглядывая вставшего на дыбы медведя без всякого страха.
– Какой? – растерянно переспросил Хакмар.
– Ну, шаманы, которые людей по Ночам развлекают – их, наверное, мишка? – засмеялся Содани. – Хоро-оший мишка – ходит в штанишках. До-обрый, дрессированный.
Медведь от неожиданности рухнул обратно на четвереньки и попятился. А вот сейчас Донгар как из другого мира палец высунет… А Содани его в этом мире как за язык схватит… Проклятые штаны – одна морока от них! За дрессированного приняли!

– И… десять! – отвешивая по вздрагивающей щуплой спине последний удар, храмовый палач свернул кнут и ухмыльнулся. – Говорил же, понравилось тебе у меня – возвращаешься часто. Что, не так сладко на храмовой службе, как думал, а, десятник?

Женщины много чего чувствуют. И знают, что эти чувства не переживут ситуаций, их породивших. Или ситуаций, порождённых ими.

И воцарилась тишина: так мало мы могли сказать друг другу, и так много надо было сказать.

Я подозреваю, у тебя создалось представление, что жизнь, по мере того как человек взрослеет, становится всё проще, потому что взрослому ею легче управлять. Однако для большинства из нас это не так. Просто жизнь демонстрирует нам некую повторяющуюся модель, некую программу, а человек может предугадать лишь повторение программы. Вроде бы тебя при рождении ввели в компьютер. И тут уж ничего не поделаешь.

Любовь — странная штука: от начала времён существует иллюзия, что любовь сближает влюблённых; несомненно, так оно и есть, физически и психологически влюблённые во многом становятся ближе друг другу. Но, кроме того, она основывается на некоторых вслепую принятых предположениях и прежде всего — на фантастическом убеждении, что характер любимого (или любимой) в первой фазе страстного увлечения есть его (её) всегдашний истинный характер. Однако эта первая фаза представляет собой неизмеримо тонкое равновесие обоюдных иллюзий, живое соединение колёсиков и шестерёнок, столь тонко выточенных, что мельчайшая пылинка — вторжение не замеченных до того желаний, вкусов, чёрточек характера, любая неожиданная информация — может нарушить их ход.

Прожив и умерев, как мужчина, не знаю, смогу ли я описать сейчас свою детскую любовь, но вспоминать её теперь - чистейшая боль в моей жизни и смерти, точно вам говорю.

С какой стороны ни смотри и сколько туману ни напускай, все равно самым скверным в мире художником несомненно является Тёрнер.

Я считал, что творческий процесс должен реализовываться без применения силы, без монархии и инквизиции. По моим представлениям, он должен быть либеральным, бюрократическим и благородным.

Сегодня Сальвадору Дали впервые в жизни пришлось испытать эту ангельскую эйфорию: он прибавил в весе.

В любой ошибке почти всегда есть что-то от Бога.
Так что не спеши поскорей её исправить.Напротив,постарайся постигнуть её разумом, докопаться до самой сути.И тебе откроется её сокровенный смысл.

Главное — не бойтесь вы, не бойтесь жизни: она веселая, занятная, чудная штука — эта жизнь.

Вот странно, — говорил про себя Ромашов, — где-то я читал, что человек не может ни одной секунды не думать. А я вот лежу и ни о чем не думаю. Так ли это? Нет, я сейчас думал о том, что ничего не думаю, — значит, все-таки какое-то колесо в мозгу вертелось. И вот сейчас опять проверяю себя, стало быть опять-таки думаю...

Прощайте. Мысленно целую вас в лоб... как покойника, потому что вы умерли для меня. Советую это письмо уничтожить. Не потому, чтобы я чего-нибудь боялась, но потому, что со временем оно будет для вас источником тоски и мучительных воспоминаний.

...все люди обладают музыкальным слухом, но у миллионов он, как у рыбы трески или как у штабс-капитана Васильченки, а один из этого миллиона — Бетховен. Так во всем: в поэзии, в художестве, в мудрости... И любовь, говорю я вам, имеет свои вершины, доступные лишь единицам из миллионов.

Вы говорите об игре, где правила – не отправная точка, а место прибытия, верно?
– Черт побери, какое точное определение!

– До меня иной раз медленно доходит, – добавил он. – Мне нужно время, чтобы обдумать. Понимаете?… Мои предки – крестьяне, – продолжал он. – Люди, которые никогда не принимали решений на скорую руку. Они изучали небо, облака, цвет почвы… По этим признакам угадывали, хорош ли будет урожай, предсказывали непогоду, град и заморозки.

У живописи свой собственный фокус, кадр и перспектива, недостижимые для объектива фотографической камеры.

– Какой-то извращенный взгляд на мир.

Неужели при необходимости человек черствеет?… Черствеет настолько, что его перестает волновать, куда направлен объектив камеры?

...все мы злодеи и не можем быть другими. Таковы правила игры.

– Я пытаюсь нарисовать то, чего не сумел сфотографировать,...

– я понял кое-что еще. Например, если дело сделано, изменить ничего уже нельзя, и невозможно ничего исправить. Остается лишь оплачивать счета. И вспоминать. Надеюсь, вы тоже это понимаете…

– Быть может, когда остаешься в живых, а другие гибнут, это уже само по себе подлость.

Ваши работы, безусловно, изображают чужую боль, вот что я хочу сказать; однако ваших чувств совершенно не заметно… Когда вас перестало задевать то, что вы видите?
Фольк коснулся губами края стакана.
– Сложно сказать. Сначала это было захватывающим приключением. Боль пришла позже. Накатывала волнами. А потом наступило бессилие. Кажется, с некоторых пор у меня уже ничего не болит.

...эта ночь – почти совершенна, Полярная звезда сияет на своем месте, на воображаемой прямой, проведенной через Мерак и Дубхе.

– Это было похоже на мои детские сны. Море, сокровище…

Понимаешь, все они такие. И все, что они делают, все это до того - не знаю, как сказать - не то чтобы неправильно, или даже скверно, или глупо - вовсе нет. Но все до того мелко, бессмысленно и так уныло. А хуже всего то, что, если стать богемой или еще чем-нибудь вроде этого, все равно это будет конформизм, только шиворот-навыворот.

Бог мой, сокровище - это и есть сокровище. Ну какая разница: деньги это, или культура, или просто знание? Мне казалось, что все это - одно и тоже, стоит только сорвать обертку - да так оно и есть! И мне иногда кажется, что знание - во всяком случае, знание ради знания - это хуже всего. Это самое непростительное, я уверена.

Как ты сама сказала, сокровище есть сокровище, черт бы его побрал, и мне сдается, что девяносто процентов ненавидевших мир святых, о которых мы знаем из священной истории, были, по сути дела, такими же непривлекательными стяжателями, как и все мы.

...знание должно вести к мудрости, а иначе это просто возмутительная трата времени, и все!

...люди со всеми их недостатками, ворчливые, хмурые, готовые растерзать любую живую тварь, случайно затесавшуюся в их спор, давали друг другу счастливую возможность сбросить с себя гнет разочарований.

Кодекс чести учителя фехтования восставал против огнестрельного оружия — оно казалось ему оружием трусов, наносящих удар издалека. Однако настало время забыть о принципах.

Бог прощает то, чего нельзя прощать, он безответствен и непоследователен. Он не кабальеро.

...однако вы и не от мира иного, я в этом убежден. Не перестаю удивляться вашей поразительной способности оставаться на границе этих двух миров.

А у самых пяток симпатичной девчонки, то вытягиваясь в серую ленту, то сжимаясь, шевелилась третья тень – патлатой твари с извивающимся, как змея, длинным языком и когтями, каким и Хадамахины родичи Мапа могли позавидовать. На сером кругу призрачного лица тени пылали синие треугольники глаз!

– А Донгар – тот и вовсе Хакмара убил! – продолжала девчонка. – В смысле, тогдашний Донгар убил черного кузнеца. Тогдашнего.
Донгар почему-то неприязненного взгляда не удостоился, зато сам черный шаман застыдился, запечалился, повесил голову, виновато забормотал что-то…
– А я убила Донгара! – закончила она.
Донгар повесил голову еще ниже и снова забормотал, явно извиняясь за то, что тысячу Дней назад ей пришлось так утруждаться.

– Не пыжься, из шкуры выпрыгнешь, – раздался сзади девичий голосок.

– Вот это я понимаю! – удовлетворенно протянула она. – А то вы, мужчины, думаете, только вам дозволено: завел жену – выкинул жену, завел следующую… А мы тоже можем, не хуже вас, одного поменять на другого, потом на третьего…
– Наверное, ты хотела сказать – не лучше вас? – с едкой, как жидкость для травления металла, кротостью уточнил Хакмар.
– Что хотела, то и сказала! – отчеканила девчонка. – Мы хотя бы не ломаем своим старым мужьям кости, когда выставляем их из чума! – это прозвучало веско, будто за свои тринадцать Дней она успела выставить из чума не меньше тринадцати мужей. По одному в День. – Как мой отец моей матери, – тихо добавила она, разом теряя всю горделивость. – В смысле, приемный отец приемной матери. А вот интересно, – она снова оживилась, аж глаза заблестели, – моя настоящая мама Уот моего папу Эрлика, ну, Куль-отыра, у тетушки Калтащ отбила, или они к той поре уже расстались? Ты не знаешь, Донгар?

Но он отец, такова его доля, а отец, старея, все сильнее и сильнее привязывается — тут уж ничего не поделаешь — к дочери. Она обращается во второе его спасение, в невесту его возрожденной юности.

Что дурно сделано да и давно прошло, то гораздо легче порицать, чем поправить.

И хорошо ты сделал, что ушел! Разве мужское дело жить с бабами? Лучше жить с дьяволами из семи раз шесть они не знают, чего сами хотят.

Это был самый дешевый пансион; тут обычно селились благонамеренные дельцы и служащие, которые считали, что их работа, их заработок и религиозные воззрения средних слоев местного общества - это и есть необходимая основа порядка и благополучия в мире.