— Эстетику на хлеб не намажешь,...

— Я не знаю, совместимо ли это с благородством и честностью, я хочу быть только честным, уверяю вас. Честным, благочестивым — это значит порядочным…

Зато Хадамаха увидел свою тень – медведь, громадный, наверное, как сам дух-хозяин тайги Дуэнте, неторопливо ворочаясь, выбрался из-под его ног и встал на дыбы, широко раскинув когтистые лапы. То ли намереваясь обнять три другие тени, то ли задавить их к маме Умай-земле!

– Куда прешь? Ногу отдавил, медведь здоровый!

Ему что, не нравится, как девчонку закапывают? Показать хочет, как правильно? Да Хадамаха ему сейчас самому покажет!

Жуткий, как рев чэк-ная, утробный голос заставил содрогнуться все старое кладбище. Цепкие руки черного шамана сомкнулись на горле белого. Тощий мальчишка вздернул здоровяка в воздух, будто тот был воздухом наполнен! И страшен был черный шаман в тот момент, как сам злой дух Сакка!

– Спуск, говоришь, был, – недобрым голосом сказала Аякчан. – Нашли ваш спуск. И сделали из него… подъем.

– Вы чего?
– Ничего, – морозным, как снежная вьюга, голосом откликнулся Хакмар. – Кроме того, что про заговор Снежной Королевы мы слышим впервые.
– Ну и что? Просто к слову не приходилось. – Аякчан явно смутилась, а оттого тут же ощетинилась. – Я и сейчас сказала только к тому, что хоть верховные, хоть Снежная Королева без проблем могли тут вместо Храма Голубого огня Рыжий основать, никто б и не узнал! И вообще, оно вам надо?
– Истинная храмовница – всегда нож в рукаве и камень за пазухой! – недобро скривил губы Хакмар.

– Не знал, – убито откликнулся Донгар. Кажется, по его представлению о мире – о всех трех мирах – был нанесен тяжкий удар.

«А еще говорят, плевком прибил и соплей перешиб, – подумал Хадамаха. – Так что шишкой – это еще ничего, это еще по-людски».

Влюбляются ли еще молодые люди или этот механизм уже устарел, стал ненужным, чудноватым, как паровые машины?

Мы живем в эпоху пуританизма. Личная жизнь стала всеобщим достоянием. А зудливое любопытство к ней обрело респектабельность — любопытство и сентиментальность. Людям нужен спектакль: биение кулаками в грудь, раскаяние, по возможности слезы. В общем и целом, телевизионное шоу. Я им такого одолжения не сделал.

— Разве вопрос в этом, Дэвид? — тихо спрашивает она.
— Не знаю. Я больше не знаю, в чем вопрос. У меня такое впечатление, что между поколением Люси и моим пал некий занавес. А я даже не заметил, как это произошло.

Разум его обратился в приют для престарелых мыслей, бездеятельных, нуждающихся, тех, которым некуда больше податься.

...дуб после первого удара не падает.

Если обычный ход вещей не научает и мудрецов переносить терпеливо мелкие и редкие утраты, то великие бедствия делают даже недалёких людей рассудительными и равнодушными.

В ком более разумения глубоких вещей, того скорее обуздывает любовь...

Как излишество чего-нибудь порождает отвращение, так отказ в желаемом усиливает к нему стремление.

Нет никакой славы орлу в победе над голубем.

Его слабость к Гортензии Бригс показала, что он не в силах устоять перед женским изяществом, даже если у его победительниц нет иных достоинств.

Он чувствовал себя таким отверженным и одиноким, что не находил покоя; окружающее терзало его: ему казалось, кругом, куда ни глянь, повсюду любовь, романтика, довольство. Что же делать? Куда деваться? Не может же он вечно жить в одиночестве.

— Никаких подлинных страстей нет в девятнадцатом веке. Потому-то так и скучают во Франции. Совершают ужаснейшие жестокости, и при этом без всякой жестокости.
— Тем хуже! — сказал Жюльен. — Уж если совершать преступления, то надо их совершать с радостью: а без этого что в них хорошего; если их хоть чем-нибудь можно оправдать, так только этим.

Видно, в самом деле так уж мне на роду написано — умереть, мечтая...

– Знаешь кто такой Люцифер? Самый прекрасный из созданных господом ангелов. Тот, кто несёт свет! А как теперь имя ему? … Непризнанный, обиженный, разочарованный ангел – это будущий дьявол. Когда рушится вера, одни, более сильные, способные к выживанию, находят себе новую, а другие погибают опустошёнными, в одиночестве, как бездомные животные, которые не знают, куда им приткнуться.

А ну, встала, побежала!.. Нет, сначала размяться… Так-так, вон тот молодой человек, да, он ничего. А ну-ка подними глаза! Быстро улыбнулась, волосы распустила, нет, волосы лучше так оставь. Грудь вперед, живот в себя, как хорошо, что живота-то нет. Глаза… Самое главное глаза! Глаза должны быть счастливыми!.. Люди добрые, одолжите счастья сантиметр, ну очень надо!.. Ну, пожалуйста. Ага, сейчас тот парень отдаст. Эх, нет, побоялся, что его полотенце заберу… Так, фиг с ним, не то… Так-так, а вон тот? Что говоришь? Пошла?.. Куда пошла?! Я тебе сейчас пойду, я тебе сейчас так пойду! А ну два километра всего пробежала, дальше-дальше беги, быстрее! Зачем? Как это зачем? Попу классную хочешь? А ножки? Ножки-то вон какие!..
Ладно, отдохни, хорошо, кошечка, побольше пластики, побольше… Ну что ты, дурочка, все хнычешь? Вон какая, ух! Еще пятьдесят таких найдем, успокойся. Не хочешь? Ну ничего, пригодятся. Так, улыбочку не забываем! Надо же на ком-то тренироваться.

Так, деточка, ноги в руки и вперед! Навстречу страшному, неизвестному, но точно хорошему!

– Хакмар, – шепотом позвал Хадамаха. – А это… нормально? Она вроде… шевелится… Сама…
– Труба не живая, она сама шевелиться не может, – наставительно сообщил Хакмар, направляясь к обрыву. – Вот я когда-то, еще дома, механического человека сделал… – Хакмар наклонился над обрывом – и голос его оборвался.
Банг-банг-банг! – уцелевшие черные щупальца гулко лопались, но труба вовсе не канула вниз, в Огненное озеро, чтобы остаться там навсегда.
Трах-скрр-ра-днг! – труба изогнулась в одну сторону, в другую – как человек, разминающий плечи. Вмятины на ее гладких боках разглаживались. А потом труба вдруг стремительно выпрямилась – и ее черный зев пристально уставился на склонившихся над обрывом мальчишек.
– Она на нас… смотрит! – прошептал Хакмар.

– Отпусти дяденьку, медвежонок, видишь, он сказать что-то хочет, – нежно попросила Амба по имени Алтын-Арыг и еще больше продвинулась в глубь комнаты.
– Дяденька? А я думала – паучок, – отозвалась Аякчан, тоже отступая на шаг.

Мы полагаем, что, старея, становимся мудрее и терпимее, а на самом деле мы просто становимся ленивее.

Двадцатый век помог нам понять, что все мы — актёры в дурной комедии, и понимание это пришло в тот самый момент, когда выяснилось, что комедию эту никто не писал, никто не смотрит, а единственный театр в городе, где она играется, — это кладбище.

Время. Страх смерти, боязнь, что путешествие паломника приведёт в никуда; всё это отчасти объясняется тривиальным пуританским заблуждением: либо жизнь целенаправленна и ведёт к успешному достижению цели, либо игра не стоит свеч. Мыльный пузырь лопается, и, обернувшись назад, видишь за собой пустоту.

Иногда понятия «иметь всё» и «не иметь ничего» гораздо ближе друг к другу, чем могут вообразить те, кому не очень повезло.

Миссия человека на земле - одухотворять всё вокруг.

Плохое состояние пищеварительного тракта отнюдь не способствует возвышенной эйфории, которая должна физиологически предшествовать любому великому акту безмерного и восторженного воображения.

А ведь, в сущности, я по настоящему научился владеть кистью только благодаря страху прикоснуться к лицу Галы!

И поэтому можно утверждать, что главная задача изучения основ сюрреализма не есть задача чисто искусствоведческая, или чисто литературоведческая, или чисто киноведческая. Сюрреализм, действительно, есть не течение в искусстве, а именно тип мышления, система ментальности, способ взаимодействия с миром и, соответственно, стиль жизни.

Забудем, что мы — военные. Мы — шпаки. Вот на улице стоит чудовище, веселое, двухголовое чудовище. Кто ни пройдет мимо него, оно его сейчас в морду, сейчас в морду. Оно меня еще не ударило, но одна мысль о том, что оно меня может ударить, оскорбить мою любимую женщину, лишить меня по произволу свободы, — эта мысль вздергивает на дыбы всю мою гордость. Один я его осилить не могу. Но рядом со мною стоит такой же смелый и такой же гордый человек, как я, и я говорю ему: «Пойдем и сделаем вдвоем так, чтобы оно ни тебя, ни меня не ударило». И мы идем. О, конечно, это грубый пример, это схема, но в лице этого двухголового чудовища я вижу все, что связывает мой дух, насилует мою волю, унижает мое уважение к своей личности. И тогда-то не телячья жалость к ближнему, а божественная любовь к самому себе соединяет мои усилия с усилиями других, равных мне по духу людей!

— Вот так и все они, даже самые лучшие, самые нежные из них, прекрасные отцы и внимательные мужья, — все они на службе делаются низменными, трусливыми, злыми, глупыми зверюшками. Вы спросите: почему? Да именно потому, что никто из них в службу не верит и разумной цели этой службы не видит.

Все на свете проходит, пройдет и ваша боль и ваша ненависть. И вы сами забудете об этом. Но о человеке, которого вы убили, вы никогда не забудете. Он будет с вами в постели, за столом, в одиночестве и в толпе. Пустозвоны, фильтрованные дураки, медные лбы, разноцветные попугаи уверяют, что убийство на дуэли — не убийство. Какая чепуха! Но они же сентиментально верят, что разбойникам снятся мозги и кровь их жертв. Нет, убийство — всегда убийство.

– Моя жизнь не более необычна, чем ваша или чья-либо еще.

...опыт Фолька подсказывал, что однажды может наступить ночь без рассвета, за которой ожидают только тени, означающие конец пути, и мир, где существует только один цвет – черный.

...чем умнее животное, тем более жестоким оно может быть?… Что шимпанзе более жестоки, чем змеи?

Древние люди смотрели на один и тот же пейзаж всю жизнь или, по крайней мере, очень долго. Например, путешественники – дорога ведь была неблизкой. Невольно приходилось думать о самой дороге. А сейчас все изменилось. Скоростные шоссе, поезда… Даже по телевизору показывают несколько пейзажей за считанные секунды. Нет времени о чем-то задуматься.

Человечество никогда не знало столько о себе самом и окружающем мире, как сейчас. И все без толку.

Война – это сама жизнь, доведенная до драматического предела… Все, что происходит на войне, мир содержит лишь в малых дозах.

...он понял, что им не суждено состариться вместе, и ей предстоит путешествие в иные места, к иным объятиям. Мужчина, не раз повторяла она, считает себя любовником женщины, в то время как он всего лишь ее свидетель.

– Какой-то извращенный взгляд на мир.

– Усиление эффекта, – произнес Фольк – Возможно, причина в этом. Рефлексия фотографа Женщины, поруганные и обритые наголо… Вы видели старые фотографии освобожденной Франции?… Изображать изнасилование бессмысленно. Нужны слова, без них фотография бессильна. С живописью примерно то же самое. Женщина с бритой головой выглядит попросту более драматично. Эта деталь придает сюжету большую выразительность.

– Нет у меня одной-единственной любимой книги. Не бывает таких книг, которые существовали бы сами по себе, отдельно от других книг.

Я хочу оставить после себя достопочтенный череп, брат. Я желаю, чтобы после моей смерти остался такой же достойный уважения череп, черт побери, как череп Йорика.

Я чувствую вопреки собственному здравому смыслу, что где-то совсем рядом - может, в соседнем доме - умирает настоящий поэт, но где-то еще ближе выкачивают жизнерадостную пинту гноя из ее прелестного юного тела, и не могу же я вечно метаться между горем и величайшим восторгом.