Обычно это одна из причин, почему люди ложатся спать, – чтобы уйти от того, что их расстроило.

Чтобы управлять судьбой, нужен выдающийся ум. Чтобы осуществлять планы, нужен дурак.

Когда люди добры к тебе, в конце концов придется платить за это.

Потом Билли закрыл глаза. Он почувствовал боль... И в этот момент его разум, чувства и душа разлетелись на двадцать четыре части.

Мы знаем, что мир без боли - это мир без чувств... но мир без чувств - это мир без боли.

Пока ты жив, ты можешь бороться и побеждать. А если ты умрешь, то побеждает тот, кто обижал тебя, а не ты.

У шампанского нет назначения. Есть только время, когда необходимо откупорить пробку.

Потому как нет имени у парящей в небе птицы, у моей памяти нет дат.

Мы можем пойти куда угодно и не можем пойти никуда.

Привычка всегда все получать требует великого таланта.

Услышав за спиной резкий свист, все трое боевиков от неожиданности привстали и оглянулись. В тот же миг в воздухе просвистели камни, и каждый из камней угодил в цель: двоим боевикам – в лоб, а третьему – в горло. Удары были настолько сильны и точны, что все трое на миг потеряли сознание.

Все дальнейшее происходило именно так, как Дубко и рассчитал. Выскочив из засады, он вцепился в ручку дверцы и резко повернул ее. Дверца открылась, и Дубко со свирепым звериным ревом навалился на женщину, с силой оттолкнув ее от руля, – так, что она оказалась на пассажирском сиденье, а сам Дубко – на водительском.

Это были не просто слова. Они прозвучали как намек, более того, как угроза или даже приговор. Приговор ему, Валентину. И опять он невольно пожалел о том, что поддался на уговоры в европейском порту. Сладкие это были уговоры, манящие. А на самом деле вот как оно, оказывается, выходит.

Скорее всего, где-то поблизости обосновались вражеские диверсанты-подводники, хорошо обученные, которые прибыли в эти края, чтобы уничтожить секретный корабль. Каким образом они просочились, и как им удалось здесь обосноваться, не вызывая ни у кого подозрений, это вопрос отдельный. Сейчас гораздо важнее знать, как они намерены подобраться к кораблю.

Аквалангов в тайнике не оказалось. Собственно, не было больше и самого тайника. Камень, прикрывавший вход в пещеру, валялся в стороне. Каких-то особо отчетливых следов рядом с пещерой видно не было. Акваланги исчезли! Точнее сказать, их забрали. Вероятно, почти сразу же после того, как у тайника побывали четверо спецназовцев.

Присмотревшись, Терко понял – это «Пентагон». Степану приходилось держать в руках такой фотоаппарат. Да, весьма недурственная вещица, что и говорить. У «Пентагона» была изумительная оптика. Это, если разобраться, больше шпионский фотоаппарат, чем любительский.

– Руки вверх! – раздался крик откуда-то сверху. – Бросай оружие, это милиция! «Ах ты милый», – с усмешкой подумал Шелестов, повернув голову и увидев паренька лет шестнадцати. Тот держал автомат ППШ и целился в него, стоя на склоне.

Опытный водитель из числа оперативников с Лубянки разогнал машину и выпрыгнул на ходу, через несколько секунд сработал радиозапал по сигналу, который передали из едущей следом машины. Триста граммов взрывчатки на переднем сиденье сработали как надо.

Церемониться они не стали. Дрыгая ногами и имитируя слабое сопротивление, Сосновский дал запихнуть себя в фургон, успев, правда, бросить взгляд на неизвестного в пальто, стоявшего возле своей машины и наблюдавшего за скандалом.

Кузин поднял руку до пояса и было неизвестно, что он собирался сделать: поднять выше и вытереть рукавом испарину со лба или откинуть полу пиджака и достать пистолет. Но пальцы Шелестова сомкнулись железным обручем на кисти его правой руки: – Спокойно, Степан Артемьевич!

Коган протянул руку поляку, пожал его сильную ладонь и завел мотор автомобиля. Машин в городе в это время суток было мало, да и сомневаться в том, что Станислав Радкевич мог не заметить за собой слежку, было наивно.

Света в окнах не было, в Москве соблюдалась светомаскировка, но Буторин все же рассмотрел ноги человека, сидевшего за кованными открытыми наполовину решетчатыми створками ворот. Шляпа валялась рядом, руки безвольно опущены, а с виска на щеку стекала кровь.

Майор медленно оглянулся, приняв рассеянный вид, при этом внимательно рассматривая пространство, стараясь подметить каждую мелочь. На зрение он не жаловался, но, даже сейчас офицер не мог предположить, где их «хвост». Неужто так умело спрятались, что даже они, разведчики с опытом, не могут никого засечь?

Тут же справа и слева поднялась стрельба. Это оживились те, кто отделились от их группы. Стрелял Юргис, стреляли оставшиеся с ними бойцы. Напарникам ничего не оставалось, как палить из револьверов наугад в темноту, в то время как остальные «братья» вели огонь из немецких автоматов.

Звуки выстрелов, которые раздались где-то далеко, резко отрезвили. Майор тут же остановился и, едва не положив по своей армейской привычке руку на бедро, принялся крутить головой по сторонам. Капитан напряжённо всматривался в темноту.

Все четверо выскочили из-за стеллажей неожиданно. Сторож немного опешил от появления незнакомцев, что сыграло им на руку. Но, старик, похоже, и впрямь был не промах: Паша отлетел на добрых пару метров. Остальным пришлось повозиться. Спустя какое-то время, старик лежал на топчане, во рту у него был кляп, руки и ноги связаны веревкой.

Николай оказался прав. Обладавший чутким сном капитан, проснулся среди ночи от звуков выстрелов, звучавших где-то далеко, вскочил с кровати и кинулся к дорожному мешку, в котором у него лежал пистолет.

Василий и Николай многозначительно переглянулись. Линию поведения они выбрали правильно: бродя по улицам городка, нет-нет, да и оглядывались по сторонам, старались держаться подальше от патрульных милиционеров, да и придали себе вид людей настороженных.

— Видишь, ворсинки вокруг отверстия приглажены, как при ожоге. Судя по пуле, я ее достал, это ТТ. Семь-шесть-два. Либо диверсанты, либо наши стреляли, тут не угадать. Но стреляли в упор, тут и ожог на одежде и сама рана со следами внутри стружки. Патрон-то большой.

Они стартовали одновременно. Семен из-под дуба, а убийца, перекатившись по земле в сторону от Тамары к дому. Чуть-чуть не успел, но в этот раз Серабиненко был уверен, что догонит. По движениям, по фигуре, он понял, что это не тот, с кем он столкнулся на крыше.

Семен снова вспомнил Лохштед. И то, как лежали немцы на холодном каменном полу замка, как будто спали. Он еще подумал, что так скорее всего и было, кто-где упал там и умер. У них на лицах не было следов мук, агонии. Просто заснули. Кто-то лежал с открытыми глазами, те, кого смерть застала у костра, окостенели сидя.

Враг был не только за спиной, но еще и под землей. Стреляли из подвалов. Из амбразур бомбоубежищ из окон, подвалов… И никто не знал, кто может ждать за углом. Старик с гранатой или ребенок с вальтером.

Чтобы успокоить самого себя он встал и обошел здание. Да. Такой декор шел с другой стороны здания, он был прав. Значит, фельдшера убили, положили под балкон и добили камнем, чтобы скрыть след от удара в висок.

Тело явно двигали. Крови вокруг раны нет, значит, вытекла где-то в другом месте. Раны на голове, особенно прижизненные сильно кровоточат. Семен обратил внимание на губы и руки убитого. Кожа на пальцах – черная, на кончиках и вокруг ногтей слезает. Как при сильном обморожении.

Сотрудник сидел за рулем, но в какой-то неправильной позе: использовал руль как подушку. Второй сидел на пассажирском сиденье, тоже помалкивал. Влад приоткрыл дверь, потряс водителя за плечо. Тот не шевелился. Сгусток желчи вырос в горле. Он потянул его за шиворот, и водитель откинулся затылком на спинку сиденья. В полумраке заблестели мертвые глаза.

Размышляя, что хоть с соседями подфартило, Пургин открыл фрамугу, перебрался через подоконник, сполз на отмостку. Прыгать в темноту не решился - если уж у мужика в доме все разбросано, можно представить, что под окном. И, в принципе, не ошибся.

Бежать дальше было некуда, все на виду, а эти сзади вот-вот появятся… Он нырнул в ближайшую нишу, больно ударился плечом о кладку. Спасла сумка на спине – иначе не поздоровилось бы и позвоночнику… Он вжался в стену и затаил дыхание. Мимо пробежали двое или трое, хрипло «факая».

– Останови машину, буду стрелять! Этого парня просто заставили. Такая же беспомощная жертва. Он позеленел от страха, упитанное лицо пропиталось потом. Нога машинально вдавила тормоз, разогнавшаяся машина пошла юзом, подпрыгнула на бордюре и остановилась, едва не протаранив здание.

Не было тайной, что «крот» имеет отношение к спецслужбам. В этой связи обстановка в группе складывалась напряженная. Улыбались, шутили, но при этом настороженно поглядывали друг на друга, подмечали нюансы, возможно, «постукивали» руководству на своих коллег. Каждый из присутствующих ловил на себе неприязненные взгляды.

Сзади пристроилась парочка – явно непраздно шатающаяся. Мужчина таращился в небо, его спутница – в спину Ульяны. По внешним показателям она уступала советской «дипломатической» работнице – жидкие волосы, бледное некрасивое лицо. Недокармливают их там, что ли? Майор машинально напрягся, ожидая развития событий.

Неизвестность — это не ад, это гораздо хуже. Ожидание, не имеющее конца, предела, конечной точки.

Все наши действия продиктованы либо страхом за благополучие наших детей, которых мы стараемся ог радить от опасностей, либо желанием искупить грехи собственной юности. И хотя сами мы уже взрослые, а наши тела успели состариться, внутри мы все те же испуганные, страдающие дети.

Они оба молчат. Стоят, не сходя с места, упиваясь друг другом. Во всяком случае, такое впечатление, что он не прочь выпить маму. Потом он протягивает руки и останавливается перед ней. Берет ее маленькие ручки в свои большие и почтительно целует их, словно святыню. Фу, как пошло. Не хочу смотреть, но не могу отвернуться.

Не замечая леденящего снега под ногами в чулках, Хелена пробежала через двор, потом под купольной аркой и наконец выбежала на улицу. Сквозь стук крови в ушах она смутно слышала позади мужской голос, кричащий ее имя. Она не оглянулась.

Я знал, что хорошее долго продолжаться не может. Чудесный день с любимой на пляже – это значит, что дома ждет беда.

Почему люди ненавидят карту своей жизни, которая появляется на их телах, морщины, но при этом восхваляют дерево вроде этой оливы или выцветшую картину, или почти заброшенное, необитаемое здание за их древность.

Стефано дал ей время подумать. На самом же деле он дал ей время свыкнуться с его выбором.

Вы были бы прекрасной парой, если бы Бог наградил его решительностью, а тебя – смелостью.

– Такое, девочка, творится… Теперь мышь будет искать кошку. Так что кошке лучше залечь дома до возвращения своего черного кота. Потом кот потреплет кошку, достанется всем птичкам, боюсь даже, птички потеряют свои хвосты, но, думаю, с кошкой он будет более сговорчив. Она может показать свои коготки.

Они старались спасти жизнь людям, но за этих людей уже кто-то решил: жить им или нет.