Как конфетно-букетные отношения могут наскучить? Или книжки и любовные мелодрамы меня всю жизнь обманывали?

Черт, так и знала! От этих платьев-локонов-женственности одни неудобства. Будь все это проклято. Джинсы и кеды, аминь.

Саша, немного подумав, лёг рядом со мной и тоже стал смотреть на закат. Укладываясь, своим крепким плечом друг задел мой локоть. Я слышала мерное спокойное дыхание Саши и, кажется, даже стук его сердца. От Сашки вкусно пахло мятной жвачкой, табаком и цитрусами.

Что бы ты там с кем не поделила, попробуй мирно договориться.

Вообще я не поклонник урока литературы, но читать иногда люблю. Особенно, если про любовь. Какой бы я скептичной барышней по жизни не была, а книги, в которых есть романтика и высокие чувства – это святое.

Разве так просто сказать «прости», тем более когда не чувствуешь себя виноватой?

Я вот всю жизнь делаю вид, что все хорошо, хоть это и не так. Я знаю этому цену. Знаю, чего это стоит для каждой клеточки тела.

Некоторые способны совершать ошибки, затем исправлять их и идти дальше, А на чьей-то душе каждая промашка оставляет глубокий след, пустоту, которую ничем не заполнить.

Если не знаешь, что за карты у тебя на руках, ни за что не сможешь их выгодно разыграть.

Если игра для тебя по-настоящему важна, не играй, а живи. Иногда это правильнее всего.

Вопросы с подвохом не страшны для того, кто привык искать его повсюду.

Когда любовь становится токсичной, это уже не любовь.

Тот самый список. Он открыт на четвертой странице. На меня смотрят такие слова, как анальный секс, стимуляция сосков, секс втроем, отказ от оргазма, а я еще даже не выпила кофе.

Она слишком совершенна, чтобы не обращать на нее внимание, и слишком запретна, чтобы быть моей.

Нет, нет, нет. Я не такая девушка, и мне совершенно неинтересны парни, которые хотят поставить меня на колени, пока они говорят, какая я красивая. К черту все это.

Я постоянно думаю: когда ее убивали, испытывала ли она глубокий страх? Насколько невыносимой была боль? Умоляла ли она убийцу отпустить ее? В последний миг произносила ли она мое имя в надежде, что я спасу ее?

Он больше не хотел, чтобы у него отобрали все. Он не хотел умирать. Тогда… Затаившийся в нем монстр окончательно сгинет?

Ад – это густая темнота. Ад – это стоящие в долгом молчании маленькие постройки. Ад – это он. И то, что он держал в руках.

– Ребенок, который не забил ни единой свиньи… как он мог убить человека? – Это как раз то, о чем я хотел узнать.

– Животные такие послушные и доверчивые… Их бросали на произвол судьбы, травмировали, а они по-прежнему доверяют людям. Я уж лучше побуду с ними… – Сяохуэй задрала голову, выпив остатки чая. – А люди внушают страх.

Уголки губ Ду Чэна приподнялись. Смерть – это то, чего ему не стоит бояться. Он уже умер двадцать три года назад.

Конечно же, дело в магии лунного света. Этот холодный огонь разжигае темные страсти. И человеские сердца вспыхивают как фосфор

Главная трудность состояла в том, чтобы обмануть правосудие. такие поехи как, например, угрызения совести, были не в счет

Только если прискучило лишать жизни жругих, что же еще остается, кроме как убить себя самого?..

Для сыщика куда важнее господин случай и крепкие ноги

Быть может, это покажется нелепостью, но мне явно недоставало «любимого врага».

Можешь ли ты понять страдальца, которого ненавидит любимый им человек? Нет нужды объяснять, что со временем мои страдания перешли в обиду, оби-да переросла в ненависть, а ненависть, окрепнув, породила во мне желание мстить.

Но не успел он сделать и пяти шагов, как пуля, выпущенная Сашей Дроковым, пробила лёгкое насквозь и застряла в позвоночнике. Всхлипнув чёрной пузырившейся кровью, Чуня упал лицом вперёд, угодив переносицей точно на рельс, поскрёб немного носком сапога щебень и затих.

Увидев лежавшего на боку милиционера с перерезанным горлом, над которым склонился Семёнов, Илья перевёл взволнованный взгляд на состав и вдруг возле колёсной пары заметил труп другого милиционера. Он сидел в беспечной позе, откинувшись на спину, плотно прислонившись спиной к массивной колесной буксе.

Ноги у Павлина подломились, он обмяк окончательно и дальше тащился по цементному полу как мешок с дерьмом так, что даже Илья, чья жизнь уж точно висела на волоске, сжалился и подхватил его с другой стороны под руку.

Этот страшный по своему значению сон настойчиво преследует Илью вот уже на протяжении года. Особенно он мучает в те дни, когда наступают затяжные дожди. Ему снится всё время одно и то же: как будто Илья в одиночку уходит за линию фронта, чтобы раздобыть важного «языка».

Посреди зала, неловко подвернув под себя правую руку, навалившись боком на опрокинутую кошёлку с товаром, лежала знакомая покупательница, жена профессора Серебрякова. Она, по всему видно, была забита разделочной доской, потому что окровавленная доска валялась неподалёку от разбитой головы.

Со своего места баба Мотя видела лежавшую за прилавком в луже крови Лизу. У девушки было настолько сильно разбито лицо, что её невозможно было узнать, а выбившиеся из-под платка пышные волосы, окровавленными косматыми охвостьями были разбросаны по полу вокруг алой от крови головы.

Я — то, что случается как с хорошими людьми, так и с плохими, а также с теми, кого не отнесешь ни к первым, ни ко вторым. Я такая, какая я есть. Но смирившемуся с вечностью, полной тоски, достаточно лишь пожертвовать тем, что лежит за пределами этой вечности, ради жизни одного мальчика.

Согласно версии Химэдзи, Окику — молодая влюбленная в хозяина служанка. Она предупредила его о покушении, которое планировал один из его вассалов. В отместку тот разбил тарелку из самой ценной коллекции лорда и обвинил во всем Окику. Вероломный лорд позволил вассалу подвергнуть девушку жестоким пыткам, а после бросить ее тело в колодец.

Я не запоминаю имен. Не хочу узнавать лица. Но этого человека зовут Тарквиний Хэллоуэй. У него есть кузина — Келли Старр. А еще у него ярко-голубые глаза. И он одинок. Интересоваться живыми людьми не в моих правилах. Но я обнаружила, что есть много вещей, которые им противоречат.

Я плавала на кораблях под парусами. Я поднималась в воздух на стальных крыльях. Я изучала языки своих жертв, их культуру, полную противоречий. Я забиралась под кожу тем, кто пошел по темному пути, приветствуя насилие над телом. Я выползала из толщи крови, из соли смерти.

Часто их души тихо уносятся прочь, как лист, подхваченный водоворотом, беззвучно соскальзывая вниз, скрываясь из виду. Они мягко наступают и отступают с приливами, пока не скрываются под волнами, и я больше их не вижу... как тлеющий огонек свечи, как маленькие угольки, которые ярко горят несколько долгих мгновений, а после угасают.

В дни моей юности устраивались ежегодные фестивали чочин, во время которых в память об умерших зажигались бумажные фонарики.

— Первый закон Нетландии. Питер не заходит в воду, потому что там могут быть русалки.

Ты сказала, что Райан будет единственным, но это не вся правда, так, значит? — насмешливо спросил Капитан Пиратов. — Скажи же нам, Мариалена Садер, какова вся правда?

Мальчика будут пытать до тех пор, пока он не расскажет, куда ушел Рафаль. Но они не знали... что Рафаль вообще никуда не уходил.

— Мой брат не доверяет мне, а я не доверяю ему. У моего брата всегда есть какой-то план. И я подозреваю, что и сейчас он тоже что-то замыслил. Ты должен вернуться в свою школу и шпионить за ним.

Мы первые всегдашники за очень долгое время, проигравшие Злу. Какой стыд! По крайней мере, став пиратами, мы сможем быть настоящими героями.

Противовесы замерли. Щелкнув, сомкнулись рельсы, и наш локомобиль плавно пошел по ажурным, качаемым ветром мостам, соединяющим сады, особняки и многоэтажные дома Верхнего города.

Ариадна говорила, говорила и говорила, а я, держась за голову, все больше убеждался, что сыскная машина иногда до безумия может походить на живую женщину.

Ах, ну какие ж времена были при покойном-то императоре, какие ж были расследования. Какие преступники! Наполеоны настоящие! Дело иметь приятно!

Хрустальные, легкие точно останки стрекоз, дворцы возносились в небеса на тонких, ажурных опорах.

Вы знаете, сколько раз они меня разбирали? Едва я сделаю что-то не так, как они снова приходят за мной и перебирают меня по винтику. Перенастраивают мою голову. И после я всегда становлюсь другой, совсем другой, не такой, как была раньше. Абсолютно чужой для себя.

За бархатными шторами затихал город – столица никогда не спала, но сейчас ее дыхание становилось глуше и размереннее. В воздухе плыл запах зацветших апельсиновых деревьев.