...чтобы обладать такой проникающей силой, подобной стальной игле, силой, которой не обучишься, которую не подделаешь, силой, рожденной долгой генетической памятью бесконечного числа поколений женщин, перевозимых, как военная добыча, в трюмах черных кораблей, женщин, чьи ноги кровоточили среди дымящихся руин и трупов, женщин, ткущих и распускающих сотканное длинными бессчетными зимами, рожающих мужчин для новых и новых троянских войн и ожидающих возвращения изнуренных героев, этих богов на глиняных ногах, которых они иногда даже любили, чаще боялись и – почти без исключений – рано или поздно начинали презирать.

...это одна и та же женщина, та самая, в которой слились воедино все женщины мира, основа всех тайн и ключ всех решений. Та, которая умеет пользоваться молчанием, как, быть может, никто, потому что этим языком она уже много столетий владеет в совершенстве. Та, которая обладает мудрой ясностью сияющего утра, красных закатов и кобальтовой морской синевы, ясностью, закаленной в бесконечной печали и усталости, что копится не за одну лишь жизнь,...

– Как говорят у меня на родине, к рассвету все воры прибиваются к родному дому.

Эту крошечную брешь в обороне противника указало ему не зрение, а смутное безошибочное чутье. Чуть позже боевой инстинкт старого учителя фехтования руководил уже всеми его действиями с холодной четкостью часового механизма. Дон Хайме забыл о грозившей опасности и, вдохновленный внезапной надеждой, сознавая, что времени почти не остается, доверил всего себя этому инстинкту бывалого мастера. И снова, теперь уже в последний раз приготовился атаковать. Ему было совершенно ясно: сделай он ошибку в этот раз, исправить ее уже не удастся.

У него был вид человека, бросившего вызов вселенной.

...политика политикой, а мы, представители правосудия, должны мужественно выполнять свой долг.

...пытаясь иногда осмыслить свои переживания, воспринимал их как единственное накопленное им за целую жизнь сокровище, которое когда-нибудь уйдет с ним в могилу, угаснет вместе с его душой. Эти воспоминания и ощущения, которые он бережно хранил, заключали в себе целый мир.

Мы решаем, кто мы — те, кем мы хотим себя считать, или нечто совсем другое.

– И вот пришел ты, а жрицы во главе с настоятельницей уже бегут: «Ах, Пыу, герой Пыу, мы столько о тебе слышали: и как ты мзду у городских ворот отважно собираешь, и как во время дежурства в караулке бесстрашно дрыхнешь. Стань у нас десятником, Пыу, а то мы всем Храмом без тебя пропадем…»

– Еще одна нижнемирская тварь! Получай, подлый авахи! – мужик кинулся на медведя.

– Ага, чтоб вы опять себе все заслуги приписали! – выпячивая тощую грудь, вскинулся Пыу.
– Опять? – Хадамаха сдвинул мохнатые брови, физиономия у него стала наивно-озадаченная. – А когда первый раз был?

Голубоволосая Аякчан и черный шаман одновременно выпрыгнули из ямы! Взвились в воздух и плавно приземлились по обе стороны от Хадамахи. Замерли, подавшись вперед и пружиня ноги в коленях. На хищно растопыренных пальцах девчонки яростно искрил Огненный шар. Черный шаман стискивал в руке бубен, а глаза его были как два темных провала, в глубине которых с неспешной угрозой ворочался Нижний мир.

Штаны! Любой ценой ему нужны штаны! Чьи угодно штаны!
– В третьем справа, – невозмутимо сообщил Черный шаман. – Маленькие тебе будут, однако, но других нет, – словно извиняясь за собственную недоработку, вздохнул он.
Хадамаха резко обернулся. Едва заметно огорченно покачивая головой, девчонка изучала свои ногти. Скуластый также придирчиво разглядывал вытащенный из ножен клинок, аккуратно пробуя пальцем заточку. Только черный шаман, радостно лыбясь, пялился на Хадамаху. Все трое солидно расселись вокруг стражницкого стола – будто их в караулку отвару на семи травах испить пригласили! Веревка дохлой змеей валялась на полу.

– Ну…
– Пельмени гну! – разозлилась девчонка. – Отправить в Нижний мир и убить – совершенно разные вещи! – Она немного подумала и добавила: – Во всяком случае, когда дело касается Нижней албасы!

Свиток 5, где черные медведи ездят на белых оленях

Если до свадьбы любовь была, то от скуки супружеской жизни она непременно погибнет.

Одна голытьба в солдаты идет. А тот, у кого в кармане позвякивает, дома остается.

Зависть-вот их уязвимое место.

Политика- это камень на шее литературы.

Всякая здравая мысль оскорбляет.

Точность - вежливость королей.

Анна Антонова "Лето на Меркурии"

– Нет. Тебе совсем не интересно, – шептал он, склонившись к моему уху. Его голос завораживал и усыплял. – Ты ведь шла спать? – поинтересовался Влад, заметив утвердительный кивок, он наклонился ближе и осторожно поцеловал со словами: – А быть может, ты уже спишь? Спишь ведь? Такое просто не может происходить наяву, – он провел языком по моим губам, отпустил руки и, притянув, обнял за талию. Мне было так хорошо и спокойно, его губы сводили с ума и заставляли забыть обо всем на свете, я с радостью поверила в то, что все это сон. Ведь во сне нет места угрызениям совести.

Самая прекрасная музыка - это стук твоего сердца.

Перестать любить себя, верить в себя - это самая большая ошибка, которую может сделать девушка. Неважно, сколько ей лет. Пять, пятнадцать, двадцать пять или больше.

– Ходят же сюда местные. Наверняка есть какие-нибудь двери… проходы… – постукивая оголовьем меча в гранит, сказал Советник. – Но только один Эрлик знает, где!
– Папа не знает, я уверена! – искренне возмутилась Аякчан. – Если б он знал, он бы никогда такого не допустил!
– Не допустил бы, однако, – энергично поддержал ее Донгар. – У него от здешних одни неприятности – то по кулям недостача, то мэнквы улетают, жителям поклажу возить не на чем, то самих жителей… того… наверх тянет.

– Какой же это подъемник, – отирая лицо широкой ладонью, буркнул он. – Это даже не «опускальник». Это какой-то «падальник»!

– Так вот о чем говорил Ковец-Гри-шаман, – неожиданно пробормотал Донгар. – Такой мертвый, чтоб до потрохов проняло…
Женщину явно проняло.

– Мы? Нет, мы? – взвилась Аякчан. – Типичная черношаманская наглость! Сколько раз вас предупреждали, что черная вода опасна для всего Среднего мира? И вот, пожалуйста, вы доигрались – кули, мэнквы, чэк-наи…
– Как мы могли доиграться, если вы нас тысячу Дней как истребили?

Мы больше не порождаем отношений, для которых у нас не хватило бы пищи, но уже не способны порождать и те, в каких испытываем нужду. Одно прошлое всегда будет равновременно другому, прошлый мир всегда будет одинаково не теперешним, сведённым к статусу нескольких семейных фотографий

Иногда важнее принять решение, чем быть уверенным в его правильности.

На ходу Джош толкал всех подряд, — судя по всему, намеренно. Задевая кого-нибудь плечом или локтем, он бормотал — негромко, но я слышал:
— Этого парня исцелил. Эту исцелил. Этой прекратил муки. Этого исцелил. Этого утешил. У-уу, от этого просто смердит. Эту исцелил. Блин, промазал. Исцелил. Исцелил. Утешил. Успокоил.

Дети повсюду видят волшебство,ибо ищут его.

Джош учился быть Мессией, а я — травить людей и взрывать вещи. Казалось, мир обрел порядок. Я был счастлив, Джошуа был счастлив, Валтасар был счастлив, а девчонки… м-да, девчонкам было некогда.

— Человека оскверняет не то, что входит в него, — ответил Джошуа, — а то, что из него выходит.
Он отломил мацу и обмакнул кусочек в оливковое масло.
— Он имеет в виду вранье, — сказал я.

– Так ты не хочешь быть каменотесом?
– Я вообще-то собирался стать деревенским дурачком, если отец позволит.
– У него талант от бога, – подтвердил Джошуа.