Над нами ревели аэропланы. «Американские бомбардировщики», — шептал Яков Никифоров. Яков был высокий мужчина, артист то ли Московского цирка, то ли Большого театра, который взял нас с Абе под свое крыло. У коммунистов в лагере был доступ к новостям, и Яков сказал нам, что союзнические армии уже стучат в двери Германии с запада, в то время как Красная Армия наступает с востока.

Я обежал глазами мужчин, стоявших со мной: сгорбленных, кашляющих, задыхающихся, с кожей, желтой от тринитрофенола. Не задумываясь, я бросился к эсэсовцу, который не видел, в какую колонну меня отправили. Я стал махать руками в сторону папиной группы, крича «нет-нет-нет» на немецком. Я сделал ставку на то, что он отправит меня туда, куда я не хочу. Моя уловка сработала. Я прожил еще один день.

В лагере рассказывали историю об американском солдате, ребе Шахтере. Войдя в Бухенвальд, он остановился: среди кучи тел на него смотрели детские глаза. Ребе вытащил ребенка и подбросил в воздух, смеясь и плача одновременно. — Сколько тебе лет? — спросил ребе. — Я старше тебя, — ответил мальчик. — Почему ты так говоришь? — Потому что ты плачешь и смеешься. А я не могу. Ну и кто из нас старше?

Партизаны в ту ночь совсем распоясались, напившись сильней обычного: они едва ворочали языками, а их взгляды, натыкаясь на меня, становились такими же презрительными, как у эсэсовцев. — Пляши, жиденок! — кричал мальчишка с соломенными волосами, кривя верхнюю губу. Он выстрелил из пистолета, едва не попав мне в плечо. Я не стал испытывать удачу. Пока они смотрели вверх, я бросился бежать.

Мы шли по мощеным улицам, красным от крови людей, расстрелянных там. Всю дорогу папа бормотал себе под нос, что это просто ошибка. Плохие люди затесались среди хороших. — Это скоро закончится, — повторял он. — Немцы — цивилизованный народ. Вспомните их композиторов, художников, писателей. Мне хотелось крикнуть в лицо папе: «Посмотри! Только посмотри, что наделали эти цивилизованные люди!»

Судебный процесс. Черт. В голове не укладывается, что Коннору предстоит пройти через то же, что и мне, – через обвинение в преступлении, которого он не совершал. Почувствовать на себе ненависть жертв и их родственников. И это останется с ним на всю жизнь. Нельзя допустить такое. И я не допущу.

Я стою посреди гостиной, пытаясь во всем разобраться, и не могу. Столько крови. Просто немыслимо. Она повсюду – почти на каждом квадратном сантиметре. Что это, если не угроза? Или обещание? Но чье? И почему именно в Стиллхаус-Лейк? Мы очень давно не живем здесь.

А в центре, на каминной полке, самое большое фото, сделанное, похоже, на какой-то школьной дискотеке. На нем три подруги: Джульетта посередине, по бокам Уилла и Мэнди. На Джульетте то же платье, что и на мне. Такая же прическа. И макияж. Над каминной полкой есть зеркало, и когда я подхожу ближе к фотографии, то вижу свое отражение. Звучит бредово, но я так похожа на Джульетту.

Мое фото во всех местных газетах. Вряд ли в Ноксвилле найдется место, куда я могу пойти, и меня не узнают. По крайней мере, так мне кажется. Если все в городе думают, что я тоже монстр, то как я смогу туда вернуться? Я прокручиваю эти мысли уже несколько часов и понимаю: хватит. Нужно отвлечься. Нужно выбраться из этого номера, где я как в клетке.

– Я всё еще чувствую ее сердце, мисс Проктор, – ее голос охрип от многочасовых рыданий. – Моя малышка жива. Я точно знаю. Умом я понимаю, что Пэтти никак не может знать, жива ли ее дочь. Но логика не имеет значения, когда речь о собственном ребенке. Я понимаю связь, о которой она говорит. Я сама чувствовала такое.

– Как он мог... – Сын качает головой, стиснув зубы. – Просто стоял там и стрелял, и... как? Как он мог так поступить с нашими друзьями? Как будто они не живые люди, как будто у него не настоящий пистолет с настоящими пулями, и кровь не настоящая...

Он упал навзничь, уставившись невидящим взором в небо. На лице застыла боль, однако с уст не сорвалось ни звука. Вместо этого на его смерть откликнулся пронзительный вопль, который вырвался из тысячи глоток, всколыхнув своей могучей силой водную гладь. С нарастающим в груди ужасом Канте догадался, каким был истинный источник этого крика, проникнутого скорбью и яростью.

Раскрыв рот, Райф в ужасе созерцал происходящее, понимая, кто устроил эту огненную бурю. Только теперь до него дошло, как же сильно он недооценил своего противника. Определенно, Ллира не удовольствуется тем, чтобы сжечь один-единственный дом терпимости в попытке выкурить свою добычу. «Она готова спалить дотла все Гнойники!»

За это двунеделье страх женщины просочился Райфу в кости. Он чувствовал, что нельзя просто отмахнуться от ее предостережения. «Но что может сделать мелкий воришка из Наковальни?» Вот почему Райф решил освободить чааена с железным ошейником, обладающего познаниями в алхимии. Ему требовался союзник, чтобы понять, чтó он украл, и, возможно, разгадать тайну, погребенную в бронзовом сердце.

– Матерь Снизу не была всегда обращена ликом к Отцу Сверху – в прошлом она сама тоже вращалась, подставляя солнцу всю свою поверхность. Канте презрительно фыркнул. Подобная мысль не просто кощунственна – это немыслимая чепуха. Принц попытался представить себе непрерывно вращающийся мир, солнце, попеременно пекущее то с одной стороны, то с другой. От одной этой мысли у него голова пошла кругом.

Впереди скопление фигур с татуировками на лицах, в залитых кровью рясах, стоящих вокруг алтаря, на котором бьется, брыкается огромное существо, порожденное тенями; крылья его прибиты железом к камню. – Нет!.. – сдавленно кричит она, чувствуя, как в груди пылает огонь. Погруженные в тень лица поворачиваются к ней, сверкают кривые кинжалы.

Боль ее не пугала, однако руки помогали ей видеть мир лучше, чем затуманенные глаза. Ладони чувствовали вибрацию трости. Кончики пальцев раскрывали подробности, недоступные взгляду. Сейчас ей угрожали не просто переломом нескольких костей, а увечьем, которое сделает ее совершенно слепой. И все-таки эта судьба еще была самой страшной.

От всех этих слов мне стало гадко и хорошо- впрочем это мое всегдашнее настроение.

Вот я опять нашел себя, Я снова человек Из бездны Бог меня воззвал, Я завязал навек.

Знаешь, Джон, если бы я собирался кого-нибудь заинтересовать, я бы ни строчки не написал. Ни в жизнь

-Ну как продвигается сценарий? - Зреет помаленьку. - О чем он? - О пьяни

- А знаешь, - сказал я Саре,- ведь мы с тобой угодили прямо в рай. Но что-то меня с души воротит.

Глен застонал, пытаясь сказать девочке, что что-то с ним не так, попросить ее помочь ему. Он не мог дышать, не мог двинуться, и все вокруг быстро тускнело. Он больше ничего не видел – слышал лишь девочку, которая быстро бормотала вновь и вновь: – Она убила его, о боже, она убила его, о боже, я видела ее лицо, я видела ее лицо, я видела ее лицо…

– Обычная сволочь оставляет злобный комментарий на вашей странице в «Фейсбуке» и обсуждает вас за вашей спиной, а не похищает вашего ребенка и злорадствует по этому поводу, – заметила Зои Бентли. – Этот человек ненавидит одного или обоих родителей Эбигейл. Ищите того, кто хорошо их знает.

– Посмотри на меня, – приказала женщина холодным голосом, лишенным всяких эмоций. Эбигейл подняла глаза. Ее мучительница держала телефон, нацелив его на нее. Глаза у женщины были карие. Эбигейл всегда казалось, что это теплый цвет, но эти глаза были ледяными и отстраненными.

Фото было размещено через аккаунт Эбигейл. Подпись внизу гласила: «Если хотите когда-либо увидеть Эбигейл живой и здоровой, лучше начинайте готовить выкуп. 3 миллиона долларов. Мы будем на связи. #ЭбигейлУНас». Наамит вскрикнула так, что разбудила Рона.

Дверь была открыта, и кто-то стоял на пороге. На нем была та же черная лыжная маска, что и в тот раз. Эбигейл заскулила, пытаясь забиться в угол кровати, когда он приблизился. Он убьет ее прямо сейчас, как убили того мальчика в фильме? У него было что-то в руках – какой-то черный комок…

Танесса бросилась бегом, едва не поскользнувшись на ледяной тропе, и наконец подбежала к лежащему на земле телу. Присев на корточки, осторожно перевернула его, открывая лицо. Это была девочка-подросток с высохшей кровью на лбу. Обмякшая, с бледной, почти синей кожей.

Девушка подтянула колени к груди и зарыдала. Ей было холодно, ее трясло, голова и легкие горели. Ей хотелось домой. А потом она услышала наводящий ужас звук. То самый свист. Низко, низко, высоко, низко. Если это галлюцинация, то пусть она закончится.

– Ты должна думать только о деле. Если будешь дергаться из-за того, что думает твой редактор, твоя семья, твои друзья… у тебя появится неправильный настрой. Сосредоточься на важном, ладно?

Когда запах благовоний и можжевельника коснулся ноздрей Сесили, она ощутила себя так, будто вознеслась на вершину. Именно об этом они все и молились. Не богу, а горе, прося у нее разрешения подняться на нее, задержаться на нее плече на несколько недель, которые были лишь мгновениями в ее жизни.

– Я принес тебе попить, диди. Всегда помни об обезвоживании. Сесили рассмеялась, устыдившись своей реакции. Она и не подозревала, насколько взвинчена, порадовавшись тому, что Галден сосредоточен на том, чтобы не расплескать чай в чашке, – возможно, он ничего не заметил. – Диди? Но меня зовут Сесили… – Диди на моем языке означает «старшая сестра». Ты на горе. Мы одна семья.

Во дворе она остановилась и подняла лицо к небу. У нее перехватило дыхание, но это не имело никакого отношения к разреженному воздуху. Небо было усыпано звездами, причем она впервые видела, чтобы так густо. А там, впереди, была Манаслу. Ее темная громада выглядела зловещей на фоне сияющего небосвода. Гора доминировала над всем; она тянулась к небесам, и звезды казались короной на ее вершине.

В альпинизме все зависит от удачи – даже то, чтобы добраться до горы.

Ненависть и любовь одна и та же любовница, которая носит разные маски.

Звезды успокаивали меня. Их существование. Знание, что была целая вселенная где-то далеко, такая огромная по сравнению с моим ничтожным существованием.

Нет лучше антидота, чем сам яд.

Мои подарки всегда были пропитаны намерениями, целями и ядом. Они были как грязные и жестокие поцелуи. Смесь страсти и боли.

Никто не принадлежит тебе, как и ты никому. Мы все лишь падшие враги, которые пытаются выжить в этой вселенной.

В этом королевстве очень мало тех, кому ничего от меня не нужно. Я дорожу этими немногими.

У этой хрупкой девушки, возможно, сила воли морского змея, но совершенно точно не хватит сил, чтобы сдвинуть меня.

Никто не может владеть небом, никто не может владеть морем, никто не завладеет мной.

Люче, может, и далеко до совершенства, но это мой дом. Здесь мой народ. Мои друзья. Мой змей. И, может быть… только может быть… мой трон.

Я — королева… Так нелепо звучит. И все же… и все же я могу представить себя рядом с Данте, и не то чтобы мне не нравилось об этом мечтать.

Нонна называет меня мечтательницей, но с чем я остаюсь без мечтаний?

Я распадаюсь на части во всех смыслах, бомбардируемая миллионами эмоций, которые я скрывала под гневом. Желание, страх разрушить его блестящее будущее… Любовь. Боже, я люблю его. Тирана моего детства, ставшего другом по переписке.

Потом произошел несчастный случай, и он стал ругаться через каждые два слова. В конце концов выражения потеряли силу. Но опять же… Я бы тоже ругался, если бы потерял любовь всей своей жизни.

Наша жизнь заканчивается, потому что наши сердца и тела в какой-то момент просто отказывают. Но это не значит, что мы не должны наслаждаться ею, пока она длится.

Девушка, которой я писал письма, однажды сказала мне, что ты плох лишь настолько, насколько тебе не хватает совести. Она сказала, что ошибки людей не определяют их.

Одно дело — когда у тебя очень плохой день и ты срываешься на своей стервозной учительнице в гневном письме. Другое дело — быть настолько глупой, чтобы забыть письмо в библиотеке, где его кто угодно мог найти.