Пообещай мне, что будешь жить. Обещай, мерзавец!

Я просто парень, который лежит на старом матрасе, брошенном на пол. А она просто девушка, склонившаяся надо мной, и единственная тайна, которую мне нужно разгадать. Да, начнется настоящая игра.

Я хочу всего. Я хочу отдать ей все – весь мир и все, что у меня есть.

Увидев входящего унтер-офицера и фрау из Берлина, о которой уже знал весь гарнизон, солдат с готовностью вскочил на ноги, журнал упал на пол. - Ничего, дружище, сиди, - усмехнулся Отто и, вскинув руку, выстрели солдату прямо в лоб.

Синяя дорожка огня побежала к двери коммутатора, Отто и Майя тем временем уже выскочили на улицу и сели в машину коменданта. Они едва успели тронуться, когда со страшным хлопком вылетели наружу окна телефонного коммутатора. Яркий сноп огня вырвался наружу, полыхнул и исчез. На смену ему возник страшный всепожирающий жар, черная копоть повалила из окна.

Короткая очередь срезала офицера, как серп срезает колос. Тот даже не вскрикнул, просто сложился пополам и упал в траву. Один из мотоциклов сразу же круто развернулся, пулеметчик в коляске успел дать наугад длинную очередь в сторону леса. Пули защелкали в сосновых стволах, сдирая кору.

Он отпустил стропы, перестал бороться с парашютом. Спокойно, даже буднично, снял с предохранителя автомат — немецкий МР-40, трофейный, проверенный в бою. Провел рукой по подсумку с запасными магазинами. Поправил в кармане комбинезона лимонку — старую, ребристую, Ф-1, которую держал по привычке для особого случая. — Ну, гады, — прошептал капитан одними губами. — Сюда. Ко мне.

Гауптман успел отвести от себя в сторону ствол пистолета. Тут же грохнул выстрел. Выворачивая руку шофера, Штульману удалось выбросить того из кабины на землю. Пистолет полетел под колеса грузовика. Шофер понял, что ему не справиться с двумя немцами, бросился в сторону от дороги, к дамбе.

Завалкаев занял позицию, держа пистолет в опущенной руке. Прозвучала команда: «Огонь!» Вскинув руку, полковник хладнокровно начал отрабатывать «упражнение». Выстрел за выстрелом, пуля за пулей уходили в мишень. После восьмого выстрела курсант нажал кнопку секундомера и громко доложил: - Семь ноль шесть! Оружие на стол. К осмотру мишеней!

Реальность вовсе не там, куда мы смотрим.

Здесь живут боги - а они не обжигают горшки.

Предупреждение «NO CCTV» пугает куда сильнее, чем обычное «CCTV». Когда видеонаблюдение ведется, это неприятно. Когда его нет, это страшно. Здесь знают, как напугать современного человека.

«Вы» были просто ложным фокусом страдания… Вам никогда и ничего не было нужно… Вся эта жизнь с ее ипотеками, войнами, презентациями и половыми актами даже не затронула вас настоящего, и не могла… Но вы настоящий - как раз то единственное, на что вы не можете поглядеть…

Счастье требует опустошительной борьбы, но уходит неузнанным. А химические реактивы памяти проявляют воспоминание полностью лишь тогда, когда вернуться назад уже нельзя…

Если мы хотим, чтобы древний ключ открыл замок нашего ума, надо сначала понять, где именно находится замочная скважина, и как она устроена.

Глаза зафиксировали крестовину, нишу за ней, легкое движение тени на стене — чье-то плечо. Он не целился. Он швырнул гранату мощным, отточенным движением от плеча, низкой, пологой траекторией, чтобы она не летела, а покатилась по полу, под ноги, в самый центр засады.

Из-за крестовины хлестнула очередь. Короткая, три выстрела. Не в его сторону — выше, на подавление. Рикошет. Одна пуля ударила в трубу в полуметре от его головы, высекла веер искр, осыпавшийся на плечи горячими булавками. Вторая с воющим звуком ушла в темноту коридора.

Майор достал из-за пазухи трофейную немецкую зажигалку — железную, с нацистским орлом, подобранную еще в бункере. Поджег пропитанную бензином ветошь, которую Иванов специально оставил у входа, и бросил ее внутрь грота, туда, где стояли пустые канистры с остатками горючего.

Волков нажал на спусковой крючок до конца. Очередь. Короткая, три выстрела. Контрольные. Все три вошли в грудь, чуть левее центра. Тело дернулось, как на виселице, оторвалось от ледяной стены и обмякло, сползло на бок.

Немец, тот, что с рацией или ящиком, пытался отползти, укрыться за выступом. Он тащил за собой длинную, темную палку — развернутую антенную штангу. Волков всадил в его сторону короткую очередь из ППШ. Пули, пятнадцать штук за полторы секунды, врезались в снег метром левее, подняв султан искрящейся пыли. Немец вжался в землю, исчез.

Палец лег на спусковой крючок. Но выстрел раздался сверху. Сначала прозвучал еле слышный щелчок спуска, который он почувствовал скорее вибрацией в воздухе, чем осознал, что это звук. Потом — хлесткий, сухой удар, который не столько услышал, сколько ощутил внутренностями, как удар в солнечное сплетение.

Победа была здесь. Между нами.

По иронии судьбы, только мы могли по-настоящему понять друг друга. Обнажив травмы тогда, на карьере, мы приняли друг друга со всеми изъянами. Рискнули довериться, зная, что не будем отвергнуты.

Боль переросла в надежду – хрупкую, как первый лед на озере. Она крепла, пуская корни в глубину души и подталкивая меня к безрассудству. К тому единственному жесту, который мог либо все исправить, либо окончательно меня уничтожить. Это было отчаянное, искреннее желание наконец почувствовать себя живой. Почувствовать себя нужной.

Глядя на то, как его губы мягко касаются запястья, я поняла: слова попали в цель. Они стали якорем, который удержал его в этом шторме. Кэмерон сражался с демонами, и они были ничуть не слабее моих. Прошлое давило на него в стенах родного дома, а мне – являлось в кошмарах. Но стоило ли оно того, чтобы отдавать ему наше будущее?

Я тонула в нем, и это было единственным спасением от мира.

Он не понимал: в его объятиях я не чувствовала себя "поломанной". Наоборот — я чувствовала себя целой. Живой. Я не искала в нем спасательный круг. Я нуждалась лишь в Кэме.

Ранее я видела мертвых только в куда более аккуратно презентованном облике: частную коллекцию египетских мумий, пожертвованных расхитителями гробниц эдвардианской эры в городской музей, где я прежде работала. Тела были замотаны бинтами с аккуратностью девочки-скаута, стремящейся получить награду за перевязку.

Никогда бы не подумала, что несгибаемую пожилую леди могло хоть что-то напугать. Ее страх оказался настолько заразительным, что я и сама начала нервничать, когда она ткнула пальцем в сторону главной улицы, широко распахнув глаза, и с трудом выговорила: — Мой участок! Там такой кошмар.

Внезапно я начала сомневаться, могу ли доверять хоть кому-то из соседей.

Несмотря на невысокий рост, незнакомец источал ощущение угрозы. Он остановился в центре зала, скрестил руки на груди и внимательно осмотрел полки, будто искал недочеты.

Под слоем пыли были видны следы того, что магазин мог стать истинной сокровищницей, полной уникальных и любопытных вещиц. Помещение заливал неяркий естественный свет из широких окон. Если привести все в порядок, то лавка превратится в очень приятное заведение. Кажется, Нелл и правда понимала, что делала.

Мэрилин посмотрела на базальтовую стену позади бака. Та тоже была покрыта каплями влаги, будто вспотела. Все стены потели. Вот какой наивной была тогда Мэрилин. Стены не потели – они плакали. Плакали по шалавам, нагулявшим детей.

Я дернулась – это «о-о» чуть не проткнуло мои барабанные перепонки. Врач раскрыл картонную папку, где держал сведения обо мне, схватил ручку и рявкнул: – Сколько месяцев, Айрин? Не поняв, отчего они так волнуются, я спросила: – Я что, больна? Меня никто не удостоил ответа. Мать вцепилась пальцами в сумочку с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвет ее в клочья. – Два. Может быть, три.

– Дайте подозреваемому выиграть первую схватку. Особенно если он настроен враждебно. Пусть думает, что взял верх. – Значит, она на подозрении? – В настоящий момент – во главе списка. – А правило номер два? – Выждав, наносите решающий удар.

Само здание представляло собой массивную запущенную трехэтажную постройку, частично покрытую плющом, со скалящимися с крыши злыми каменными горгульями. Элеонора почти воочию представила себе маленькие ручки и лица брошенных сирот и внебрачных детей, прижатые изнутри к грязным стеклам окон с черными решетками.

– Первую половину века здесь находился государственный сиротский приют, – начал рассказ Ожье. – Затем в пятьдесят девятом году государство… – парень сверился с записями, – превратило его в приют для девушек в кризисной ситуации, то есть место, где можно втихаря рожать детей, которых они нагуляли.

Мне захотелось встать и уйти – не только из-за неприятного запаха, но вдобавок из-за того, как он на меня смотрел… Однако он был не просто отцом Люси, но еще и отцом невесты; я же – всего лишь маленькой глупой подружкой, которой позволили поглазеть на свадьбу. К тому же он вел себя довольно прилично… В итоге я вежливо улыбнулась и не стала уходить. И это, конечно, было первой ошибкой.

Я скорее сожгу этот город дотла, чем позволю ему забрать ее.

Властный — и в то же время чуткий. Грубый — и при этом нежный. Он отталкивал почти всех, но был предан тем немногим, кого подпускал к себе.

Мое сердце обрело в нем дом еще до того, как я сама это осознала.

Я не рыцарь на белом коне. Но я убью всех твоих демонов, потому что твои демоны — мои.

Он был удивительно откровенен в своих чувствах ко мне. Этот человек мог быть любящим и ласковым, не теряя при этом ни капли своей мужской силы. Отпустить его было бы чистым безумием.

Самое ценное — это не цель, а путь. С тобой.

Мы будто находились на одной частоте, с легкостью понимая и чувствуя друг друга.

Я боялась его. Но дело было не только в строгости преподавателя — пугала возможность по-настоящему в нем пропасть. Влюбиться до потери себя.

Каждое его движение, каждое простое действие отдавалось во мне тихим, болезненным узнаванием: вот как это бывает, когда о тебе действительно заботятся.

Для меня ты сама воплощение волшебства. Никогда не встречал таких людей, как ты.

Ты не моя слабость. Ты стала точкой опоры. И я держусь за тебя, чтобы не провалиться во тьму.

Добро пожаловать в рай, дамы и господа, но вход в него через ад!