Глеб встал, переводя дыхание, поднял пистолет и убрал его в кобуру. Хорошо, что не выстрелил… Потом прижал инвалида коленом к полу, бельевой веревкой, валявшейся на печке, связал ему руки за спиной. Кротов брыкался, хрипел что-то непереводимое.

Картина предстала страшная – такая всю жизнь потом мерещатся. В горнице царил разгром. Все в крови, в бутылочных осколках. Стол и стулья порублены в труху. Истерзанный труп в домашнем халате. Рубил свою суженую Кротов старательно, ни одного участка не пропустил.

Дживон вздрогнула и обернулась. Рядом с ней сидел Ю Джихёк, а вовсе не менеджер Ян. Он совершенно невозмутимо помешивал ложкой свой обед. За все время работы в компании никто никогда не видел его в общей столовой. И вот он здесь — сидит с подносом как ни в чем не бывало.

Тон Хиён был бесконечно далек от воркования влюбленной девушки. Она буквально кричала от раздражения. Ю Джихёк сделал глубокий вдох, словно решившись на что-то грандиозное, и произнес: — Я люблю тебя.

Я не сдохну одна. Я заберу с собой и твоих родителей, и вас обоих! Так и знай, что я не сдохну похорошему!

Стану здоровой и сильной. Заработаю много денег. Выйду замуж за хорошего человека, который ради меня горы свернет. Обещаю тебе, папа.

И зачем я это терпела? Чего я так боялась, что не могла вырваться из этой клетки?

Судьба неизменна. То, что должно случиться, обязательно случится. Если сделать то, чего в прошлой жизни не было, то предсказать исход невозможно. Можно забрать себе чужую удачу. В таком случае у того, у кого она была изначально, удача исчезнет.

В остатках много носочной пряжи? Это наш случай. Обычно клубочки эти слишком разные по цвету, часто совершенно не сочетаются между собой. Или сочетаются, но такие яркие, что вы просто не понимаете, что с ними делать. В этом случае вяжите с подмотом. Тонкая нить пряжи нейтрального цвета приведет любое буйство красок к общему знаменателю.

Меняйте цвета, дайте свободу воображению. Но следите за тем, чтобы соседние фигуры были разными по цвету.

Никто не мешает нам экспериментировать, например, вязать шарфы с асимметричными краями.

Не пугайтесь, всё только выглядит страшно. Свяжите первые несколько фигур, и всё станет понятно. Проекты из книги, как пазлы из десятков кусочков.

Она научила меня смотреть в лицо внутренним демонам, научила, что их присутствие еще не означает, что я сломлен. Она полюбила мою темноту, как я полюбил ее свет.

— Не стану лгать, что мне не страшно. Но любовь к ней сильнее страха.

Люди теряют любимых каждый день и как-то учатся жить дальше. Но я не герой. Я лишь семнадцатилетний парень, который хочет ее вернуть.

Но со всеми нашими недостатками мы идеально дополняем друг друга.

После этого мы, просто мальчик и его призрак, ничего не говорим — лишь с радостью смотрим на небо, даже когда на нем уже не видно звезд.

— Если я чему-то и научился за последние пару лет, так это тому, что следует проводить каждое мгновение с теми людьми, с которыми ты хочешь быть.

Что может быть сексуальнее парня, умеющего выдать хорошую, не оскорбительную шутку? Парень с книгой в руках, но они встречаются ещё реже.

Единственный примет тебя любой. Хоть громкой, хоть тихой. Хоть занятой, хоть свободной. Хоть с размытым макияжем и гнездом на голове, хоть в вечернем платье с укладкой.

В конце предложения нужно ставить точку, а не многоточие.

Люди любят высказываться тогда, когда их не просят, иногда раня сильнее, чем кажется на первый взгляд.

Связи - вот, что важно, когда у тебя свой бизнес. Так он всегда говорил. Чем больше у тебя в телефонной книжке полезных номеров, тем лучше. Что ж, для меня самые полезные номера в телефоне - адекватный, не пьющий сантехник, который не сдирает с тебя втридорога за потекший кран, и ветеринар, который приедет на дом и спокойно объяснит, почему кот блюет весь вечер.

Когда ты обсуждаешь хреновые отношения – лучше всего помогает сладкое. Еще вино, конечно, но сейчас только час дня.

В природе не существует ни темных, ни светлых колдунов, как и не существует хороших и плохих людей. Во всех нас намешано всего понемножку.

Никогда раньше ей не доводилось видеть ничего более прекрасного. Было странно делить мгновения ошеломляющей красоты... с вампиром — ожившим мертвецом, гниющим изнутри.

Вампир, ведьма и оборотень оказались заперты в крошечном домике, скрипевшем и стонавшем под ударами непогоды.

— Какая вы резвая! — сказал Яков, глядя на нее. — И знаете, как волчок вы нравитесь мне гораздо больше. Катаржина рыкнула. Волчком ее еще ни разу никто не называл.

Иногда ей казалось, что при рождении во всех прочих людей что-то положили — какую-то искру и свет, гревшие их на долгом жизненном пути, а ей этого не досталось, и она так и осталась ущербной, неправильной. Она привыкла бороться и побеждать, а не быть слабой плачущей овечкой, которую все должны спасать.

— Под тобой земля разверзнется, если ты однажды перестанешь быть стервой? — спросил Игнат. — Как руководитель Ведомства благоденствия, я всего лишь делаю свою работу, — отозвалась Ка- таржина, поправляя на запястье усыпанный бриллиантами браслет.

Каждый выбор, каждое решение оставляет след. И необходимо научиться жить с последствиями, принимая их как часть жизненного пути. В этом и заключается суть: жизнь необратима, и каждый миг, каждое слово, каждое действие формирует человека, оставляя неизгладимый след в сердце и душе.

Каждый миг, наполненный эмоциями, переживаниями и событиями, уходит в небытие, как песчинки, которые ускользают сквозь пальцы. Мы пытаемся их удержать, но они ускользают, оставляя лишь легкий след на поверхности нашей памяти.

Настоящая трагедия в том, что честные люди часто остаются забытыми, обиженными и несчастными.

Иногда самые яркие чувства оказываются разрушителями жизней и судеб.

Вульгарная баба! С чем же ее сравнить? С глянцевым батоном из супермаркета — красивый, мягкий, но хрен знает из чего сделан. Жрешь, а он не насыщает.

Катя привлекала внимание тех, кто завидует успеху других, кто не может его пережить. А зависть разъедает сердца. Люди, которые на первый взгляд кажутся добрыми, на самом деле могут скрывать темные намерения.

Я свернула карту. План был прост, как удар ножом. И так же смертельно опасен. Одна ошибка в танце — и пуля придет не в рикошет, а точно между лопаток.

Журналист. Расследователь. Человек, который копал под строительный картель и верил, что самое страшное — это пуля из-за угла. Он не понимал, что пуля — это всего лишь финальный аккорд. А симфонию смерти пишет тот, кто знает, куда ты пойдешь, что скажешь, кому позвонишь.

…как только ты понимаешь, что на тебя охотится человек, для которого твоя жизнь — просто помеха в прицеле, эта иллюзия рассыпается в прах. Все эти правила превращаются в… в театральные декорации. В красивую, но хрупкую ширму, за которой идет настоящая война.

Самоуверенность, с которой он демонстративно пренебрегал инструктажем, испарилась, оставив после себя пустую, дрожащую оболочку. Он больше не думал, что играет в шпионов. Он понял, что игра идет без правил, а ставка — его внутренности на брусчатке.

Хорошо, когда есть собеседник... Даже если это собака.

«Неужели можно забыть что угодно? – размышляла Римма, раскладывая инструменты. – Было бы куда легче жить, если б я могла очистить память... Но что тогда осталось бы от меня?»

Ты уже поставил на мне крест? Нет уж, мальчик, я не собираюсь сдаваться! Автомастерская была мечтой всей моей жизни. А мечты не хоронят, пока могут дышать... Иначе какой смысл в жизни вообще? Да я наизнанку вывернусь, но вернусь в строй, ясно?

Свет вспыхнул, ослепляя. Где-то с грохотом отлетел кусок панели. Это была не турель. Это был небольшой, на гусеничном ходу, робот-разведчик, похожий на те, что используются для инспекции тоннелей. Из его корпуса торчала антенна. Он не был вооружён. Он был… глазом.

Игнат Калинов смотрел своему наставнику в глаза. Он видел в них боль, правду, одержимость, жертвенность. И свою собственную тень. Тень человека, которым он мог бы стать, если бы боль от потери отца и разочарование в системе съело его изнутри, как ржавчина.

Он посмотрел на приоткрытую дверь. За ней был Захаров. За ней была правда о «Снежном Щите». За ней был конец их миссии. И, возможно, конец их самих. Он сделал глубокий вдох, почувствовал, как холодный металл приклада его «Вереска» упирается в щёку. Время вышло. Пришёл час Протокола.

Прапорщик Леонов, старый афганец, стоял на коленях в снегу. Он не пытался укрыться. Он снял шлем, и его седые, коротко стриженные волосы мгновенно покрылись инеем. Он смотрел в небо, в белую муть, откуда сыпалась смерть, и что-то кричал.

Ответом был четвёртый разрыв ОФ-843. Ближе. Его подбросило взрывной волной, отшвырнуло назад, в сугроб. Удар о лёд был тупым и безболезненным. Сознание поплыло. В ушах звенело. Он попытался встать, но его нога, правая, не слушалась. Он посмотрел вниз. Комбинезон ниже колена был разорван в клочья.

Третий разрыв пришёлся точно в центр их крошечной, заблудившейся вселенной. Захаров увидел, как сержант Морозов, тот самый, что только что ругался на «Пульс», просто исчез. Не упал, не крикнул — рассыпался в кровавый туман, смешавшийся с ледяной пылью.

Этим утром меня заботило лишь то, как бы спасти Джона Джексона от пожизненного заключения. Теперь появились и другие серьезные поводы для беспокойства. Джимми только что сказал мне, что кто-то объявил заказ на мою голову. И тот, кто его исполнит, может загрести пятьдесят тысяч долларов. У каждого гопника и мафиозного «быка» в Нью-Йорке появились пятьдесят тысяч причин пустить мне пулю в лоб.