Продажа души - это не разовый акт, а многолетний процесс. Больше похоже на запутанные кредитные отношения с банком.

– Ты уверен, что это не просто первая любовь? – Нет, детка. Это единственная любовь

Любовь к тебе – это мои лучшие воспоминания, и все, что мне остается, – лишь надеяться на то, что однажды ты позволишь мне полюбить тебя снова.

«Там русский дух… там Русью пахнет!» расходится как цитата уже в XIX веке. Но она противоречит логике русских народных сказок. В фольклоре эту фразу произносят существа, относящиеся к иному, враждебному миру, когда к ним является главный герой, пришедший с Руси. Обычно так говорит Баба-яга. Пушкин же берет маркер иномирности и неожиданно делает его признаком сказочного мира в целом.

«Лекарство от задумчивости и бессонницы». Столь заманчиво назывался популярнейший сборник «настоящих русских сказок», который переиздавался с 1786 по 1830 год. Это название отражает реальную популярность сказочных повестей, к тому времени прочно завоевавших свое место в русском масскульте. Еще за век до этого настоящим pulp fiction стали анонимные переводы и переложения рыцарских романов.

Злой чародей Волхв, старший сын князя Словена, превращается в чудовищного «коркодела» и плавает в реке Волхов. Ему поклоняются как богу. А тех, кто дерзает не подчиниться, чародей либо пожирает, либо топит. Это не мем о русах и ящерах, а сюжет из легендарно-исторического «Сказания о Словене и Русе» XVII века.

Никитин раскрыл с усталым любопытством посмотрел на книгу, открыл титульный лист, мельком глянул на фиолетовый библиотечный штамп, и лицо его сразу изменилось. Он перевернул книгу корешком вверх и потряс. На стол выпал маленький листок с ровным женским почерком.

Он взял девочку на руки. Та тихо бормотала что-то, потянулась к его щеке и оставила светлую полоску от яблочного пюре. Он сел на край кровати, покачал ее, глядя куда-то поверх шкафа, туда, где висела карта города с красными линиями трамваев. Варя принялась складывать в стопку высохшие пеленки и распашонки. Вечер сидел на подоконнике и не торопился уходить.

Город к вечеру остывал неохотно. Двор, как сковорода, держал в себе дневной жар, и только от белья, развешенного на верёвках, тянуло влажной прохладой. Уличный рупор бормотал новости: голос ровный и звонкий, будто из металлической бочки. Трамвай грохотал колесами, изгибаясь на повороте.

— У меня был утренник. Дети собрались в той комнате — сироты из приюта, ребятишки с соседних дворов. Я читала им Гауфа, сказки о волшебных лесах. Всё шло спокойно, они слушали. В читальном зале был только он — Константин Ильич Блинов, за своим столом в углу, опять с той самой книгой Гёте. Сидел тихо, как всегда, не поднимая глаз.

Никитин обнял её, ощущая, как нахлынуло привычное чувство жалости к жене, удушливое, ноющее, наполняющее глаза слезами; в такие мгновения она казалась ему совсем беззащитной, наивной, растерянной, бесконечно светлой и чистой, как ребенок. В каждом человеке ей виделась тонкая, ранимая душа поэта. Даже если этот человек был жестоким убийцей.

Варя замерла, невольно копируя умершего и прижимая руки к груди. Не закричала — характер не позволял, — но сердце затрепетало, как от внезапного порыва холодного ветра. Что случилось с ветераном? Ему стало плохо, он упал и ударился головой?

Никогда прежде не встречал женщину с такой обманчивой хрупкостью. Казалось, что мне была нужна ее нежность, но именно ее неукротимое упорство впивалось в меня когтями.

Единственная причина, по которой я выбрал Ноэми, заключалась в желании все упростить. Моя жена и моя жизнь должны были быть полностью разделены. Теперь же я едва мог продержаться и пять минут, чтобы не думать о ней или не ускользать от своих обязанностей, чтобы слоняться в тени и наблюдать.

Этот мужчина был смертельным врагом. Прекрасным монстром, которому суждено стать моим мужем.

— А я эгоист и манипулятор, ты не заметила разве? Вот хочу уехать за тобой и уезжаю. Хочу, чтобы мы вместе жили — работаю над этим. Хочу, чтобы ты стала моей женой, а значит… — Я поняла, хватит! — Качаю головой и стараюсь скрыть улыбку, растягивающую губы. Если бы все люди на свете были такими эгоистами и манипуляторами, каким является Давид, то мир был бы в сто раз лучше.

Я подарю ей всю любовь мира. А всех неугодных больше никогда не подпущу.

— Не переживай за работу, родная, ни один бизнес не стоит так дорого, как твой оргазм.

Крепко обнимаю, сильно люблю ее и каждого ее дурного тараканчика, которые почти каждый день заставляют ее заливаться слезами. — Я обязательно куплю твоим насекомым в голове мелок, чтобы они могли спокойно рисовать и не трепать тебе нервы.

— Я говорил уже, что ты меня с ума сводишь? — шепчет мне. — Было дело. Но что поделать, если я рядом с тобой становлюсь сумасшедшей?

Вообще, в жизни с женщиной все оказывается очень просто. Она радуется — радуйся вместе с ней. Она грустит — корми шоколадом и жалей. Секрет идеальных отношений. Все остальное по такой же логике, ничего особенного.

Я смотрела им вслед, плака- ла и шептала: «Всегда бы вам так рядышком с отцом, сынки мои! Если бы выросли вы такими же людьми, как он, то ничего мне больше не надо!..»

— Я хотел, чтобы ты поспала. — А сам? — спрашиваю. — Я ведь теперь за двоих работаю, — ответил он. И тут я совсем вроде обиделась, чуть не разревелась даже, хотя на душе было очень хорошо.

Кошмары — это все то, что мы не осмеливаемся увидеть во сне.

Поэты любят тебя во весь голос. Лжецы желают тайком. Что выберешь? Поэта или лжеца?

Ненависть — это всего лишь любовь, потерявшая надежду.

Для меня ты всегда была лишь напоминанием о другой.

Его взгляд был притягательным, но именно безумие делало его незабываемым.

Вот в чем обман сказок, девочка моя: тебя заставляют поверить в то, что ты принцесса, даже если ты родилась королевой.

Настало время быть смелой.

Игра с огнем наделяет невероятной силой. Вот только ты не успеваешь понять, когда начинает пылать твое сердце.

Тайна истинной великой любви заключается в том, что поначалу ты ее отрицаешь и сомневаешься в ее существовании. Пока она безжалостно тебя не поглощает.

Умеют ли тени шептать? Есть ли у тьмы глаза? Бывает ли у тьмы вкус страха?

С каждым поцелуем ты крадешь еще одну частичку меня.

Любовь всегда означает готовность чем-то жертвовать.

– Странно все-таки получается с этим убийством. Одни сплошные вопросы, и ни одного ответа, – шагая рядом с Шубиным, рассуждал Астафьев. – Кому понадобилось убивать танкиста? Да еще и в лесу. Что он там ночью делал и зачем туда пришел? Не перетащили же его на себе.

Тело легко поддалось, и вскоре взору разведчикам предстал одетый в комбинезон мертвый танкист. Лицо его было запачкано землей. Шубин аккуратно отер мертвое лицо сначала тряпкой, которой сам недавно вытирал со своего лица кровь, а потом и рукавом гимнастерки.

Но тихо убить фрица, как задумывалось Глебу – не получилось. Фриц оказался не только живуч, но и увертлив. Почувствовав, что на него навалились, он дернулся и плашмя, с громким стуком упал на пол, потянув за собой Шубина. На полу немец начал извиваться и каким-то чудом освободив руки из-под одеяла, схватил Глеба за плащ-палатку.

Спавший на лавке немец скинул с себя одеяло и сел. Глеб, который все еще стоял у двери, прижался к стене, стараясь не дышать, и ждал, что произойдет дальше. Если немец встанет и вздумает выйти во двор, то придется затевать с ним драку, а значит и разбудить окончательно второго фрица, который спал на печи. Не хотелось бы этого делать…

Шубин открыл переднюю дверцу со стороны шофера и проскользнул внутрь. Астафьев остался снаружи наблюдать за окнами и входной дверью. Он увидел, как внутри автомобиля блеснул огонек – Глеб включил фонарик и осматривал салон.

Сначала ничего не было слышно, но вскоре впереди и немного слева в кустах послышался какой-то шорох. Разведчики вскинули автоматы и приготовились дать отпор невидимому пока что врагу. Но внезапно в их сторону из кустов выскочил не немецкий дозор, а какое-то животное и со всех ног, ломая кустарник, помчалось вглубь лесочка.

Неожиданно, нарушая сельскую идиллию, прозвучал одиночный ружейный выстрел. Поверить в то, что среди бела дня на людной улице на глазах нескольких милиционеров какой-то идиот осмелился стрелять, было просто невозможно.

— Стоять, милиция! — громко крикнул Журавлёв, быстро приближаясь к преступникам, держа перед собой двумя руками пистолет. — Ну-ка отпустите женщину, — грозно приказал он. — Или стреляю.

Выскочив из-за угла, он увидел в темноте, ведущей во двор тесной арки копошащийся серый клубок. В какой-то момент ночную тишину резанул пронзительный женский крик о помощи и мигом оборвался на высокой ноте. А потом грубый мужской голос угрожающе произнёс: — Заткись, курва. Не то чичас твою симпотную рожу лезвием распишу.

При жизни женщина была довольно красива; даже сейчас её бледное с просинью лицо, уже отмеченное тленом, сохраняло некоторую долю былой красоты. Остекленевшие глаза, обведённые дешёвой тушью, смотрели перед собой пустым взором, словно женщина уже свыклась с тем, что через секунду умрёт.

Журавлев неожиданно увидел прямо перед своим носом зачерствелую пятку воскового цвета. Подвёрнутая неловко вторая нога, обутая в белую туфлю, виднелась из-под хвороста немного в стороне. Судя по бесстыдно раскинутым ногам, можно было с уверенностью предположить, что перед тем, как убить свою жертву преступник жестоко её изнасиловал.

Накануне на станции на вагон с сахаром было совершено разбойное нападение. Опломбированный вагон следовал в Ленинград, временно находился на запасном пути, дожидаясь ночного отправления. Охранявший его сторож был оглушен «фомкой», которой обычно орудуют опытные воры.

Акимов чувствовал, что причина убийства Натальи Рогозиной не банальная поножовщина на почве ревности, неразделенной страсти или семейной ссоры. Это было что-то большее. Что-то, что крылось в тени её прошлого, в событиях ее жизни, произошедших до встречи с Рогозиным, о которых Артем ничего не знал.

Все еще смеясь, Серафима Петровна заняла место напротив капитана, но когда за ее спиной хлопнула дверь, возвещая о том, что старшина ушел, смех мгновенно растаял. Глядя в серьезное лицо капитана, Серафима Петровна вспомнила все, что с ней случилось, и залилась слезами.

Глухой удар о стену прозвучал в ушах Серафимы Петровны, как взрыв, но она не вздрогнула. Глаза неотрывно смотрели на хозяйскую кровать. Там, по самому центру, лежала Наталья. Неподвижный взгляд устремлен в потолок, руки закинуты за голову, запястья туго перетянуты обрывками простыни, и все, на что падал глаз, было залито кровью.