– Я видел достаточно чудовищ, Низзара, и ты не одно из них. Возможно, ты маленькая злодейка, но не чудовище

- В таком случае, никогда не целуй призрака, — шепчет он мне на ухо. - Это может привести к тому, что простые смертные перестанут соответствовать твоим ожиданиям.

Я не должна тебе доверять… но почему рядом с тобой это кажется единственным правильным выбором?

Я знаю, что ты меня предашь. Вопрос только — успею ли я поверить тебе раньше.

Ты хочешь спасти себя ценой моей души. Вопрос только в том, останется ли у тебя что-то, что стоит спасать.

Меня учили бояться тьмы. Никто не предупредил, что она окажется внутри меня.

Он слегка наклонился, всматриваясь в лицо Ивана Федоровича, чтобы перед выстрелом (ствол револьвера он направил прямо в голову лежащего на земле судебного следователя) убедиться, что тот его слышит.

Шаги стихли. Теперь убийца стоял рядом. - Ну что, господин судебный следователь по особо важным делам? Кажется, именно так вас величают, - раздался негромкий глухой голос. Человек говорил спокойно, даже лениво, с заметной насмешкой. - Взяли вы меня?

Вдруг чернявый мужик в холщовой рубахе, нанковых штанах и, по случаю праздника, в наброшенном на плечи пиджаке, подвыпивший и слегка шатавшийся, ухватил Мотю под руки. Он поднял её с пола и, таща вниз, громогласно с вытаращенными глазами выговаривал кому-то невидимому: - Ну уж не-ет… Тела-то я никому не отдам!

У стены, в лужице алой еще не запекшейся крови, лежала Мотя. Её горло было перерезано; тело неподвижно, глаза закрыты - ни малейших признаков жизни. В воздухе стоял запах железа и гари, от ужаса застучала в висках кровь.

- Пожар! — донёсся крик откуда-то со стороны трактира. По двору побежал, замельтешил народ, будто вырвавшийся из ниоткуда. И, как водится, каждый необычный случай привлекает внимание обывателей: ибо пожар - событие далеко не рядовое, в котором всегда найдутся желающие поглазеть. Ведь огонь и вода, как известно, всегда приковывают взгляд.

Генриетта Павловна подняла голову и заметила в окне своей квартиры какую-то неясную фигуру, едва различимую на фоне тусклых всполохов. «А это, что еще за диковина такая?» — недовольно подумала хозяйка, отнюдь не предчувствуя приближения беды.

Раскрой свои глаза широко и смотри на мир вокруг.

Характер человека определяется борьбой между эгоистической и альтруистической натурой. Так что правда в том, что большинство людей… всю жизнь мечутся между добром и злом. Потому что ни одна из сторон не в силах взять верх.

С тех пор как Хва Джи начала обучать его, все от его взгляда на мир до образа мышления стало лучше. Было бы хорошо, если бы и другие принцы смогли научиться так открыто смотреть на мир.

Да, прошу, всегда будьте на моей стороне. Если Вы не покинете меня… Я тоже никуда не уйду.

Хва Джи, когда Вам понадобится помощь, я хочу быть рядом. Я всегда буду на Вашей стороне.

Хва Джи, так же как ты защищаешь свою семью... Я буду защищать свою семью и всю страну.

Надав и Авиуд, сыны Аароновы, взяли каждый свою кадильницу, и положили в них огня, и вложили в него курений, и принесли пред Господа огонь чуждый, которого Он не велел им; 2 и вышел огонь от Господа и сжег их, и умерли они пред лицем Господним. [Лев 10:1-2]

После сего Моисей и Аарон пришли к фараону и сказали [ему]: так говорит Господь, Бог Израилев: отпусти народ Мой, чтоб он совершил Мне праздник в пустыне. 2 Но фараон сказал: кто такой Господь, чтоб я послушался голоса Его и отпустил [сынов] Израиля? я не знаю Господа и Израиля не отпущу. [Исх 5:1-2]

И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один. [Быт 1:3-5]

«— Я клянусь защищать и оберегать тебя до последнего дня».

«Было что-то такое гипнотическое в его взгляде, горячее, жадное, парализующее и затягивающее мою несчастную девичью душу в темный капкан. Намертво».

«В десять лет мой мир рухнул, разбившись на миллион осколков».

«Он стал настолько привлекательным, что даже глазам было больно на него смотреть, а не смотреть оказалось невозможно».

«Но это не мешало мне с особым трепетом ждать его возвращения. Тем более даже сама мысль об этом окрыляла, вселяя в меня глупую надежду».

Я ее не люблю, я дышу тогда, когда она смеется, когда она завязывает волосы в хвост инструментом для письма, когда ей страшно, а я могу помочь, забрать хоть крупицу ее прошлого, подарив надежду на будущее, где ей не причинят вреда. Никогда.

Мне не удалось выяснить, какой цвет любит Рид. Его одежда обычно нейтральная и не привлекающая внимания, что очень разумно. А моя сегодня, скажем, вызывающая и очень яркая. Поэтому я не стала угождать ему. А сделала ровно наоборот. Хоть он и говорит, что не любит розовый, знаю, что в глубине души, которой у него нет, ему нравится это безумие.

За последние четыре года, я поняла одну простую истину: люди ненормальные. Они вечно опаздывают, живут в своих домиках, суетятся и постоянно смотрят на часы по два раза. Ведь с первого невозможно запомнить. Вы тоже смотрите на телефон дважды?

Говорят, что признание недуга - первый шаг к его исцелению. Проблема лишь в том, что я не хочу исцеляться. Мой «недуг» - это мой мир, моя кровь на рубашках, мой выбор. Могу ли я себя изменить? Пробовала ли я? Конечно. Но я слишком труслива для этого. Перемены - не моя сильная сторона.

За всю свою жизнь я жалею лишь об одном моменте, что я села в машину к незнакомому мужчине. Это фатальная ошибка забрала жизнь лучшего человека в моей истории. Эта ошибка сломала меня, заставив причинять себе боль, улыбаться на людях, а в одиночестве темной квартиры, пускать себе кровь. Считаю ли я себя ненормальной? Определенно.

– А что, если я вижу только тебя? – Значит, у тебя что-то со зрением!

Невозможно забыть того, кого любишь всю жизнь, как бы ты не старался. Он оставляет следы, различные пятна: чёрные или цветные. А какие помнить, решаешь только ты. Сам!

Позориться – это моя суперспособность, а их не стесняются, ими гордятся.

– Завидую твоему Фабио! – он протискивается со мной в проëм кухни и подходит к двери в зал, который не там, где у нас, а в комнате, где наша с Каринкой. – Откроешь? Я касаюсь ручки и, покрутив, толкаю дверь от себя: – Почему? – Потому что ты и твоя грудь должны остаться в России, детка. Вы – еë достояние!

– Значит, я сдала зачëт? – стараюсь смотреть невозмутимо. Он вальяжно подходит, пристально глядя в глаза, и склоняется надо мной, опершись рукой о стену: – На тысячу процентов, – говорит с хрипотцой, прям Андреа Бочелли. Бровь опусти! На меня это не действует. Наверное.

– Можно у тебя переночевать? Верона.... Санта Клеопатра! Звучит очень двусмысленно… Это фиаско! В Италию! Мне срочно нужно в Италию!

— Давай, — выдохнул Шелестов. Две очереди хлестнули почти одновременно. Пули взбили фонтанчики земли в десяти метрах от цепи американцев, зацокали по камням, срезали ветки с чахлых сосенок. Эхо заметалось между пиками, множась и усиливаясь.

И тут они с Марией попали под такой шквал огня, что Буторину пришлось самому падать за камни и не высовывать головы. Рядом взвизгнула Мария, и Виктор пополз к ней, думая, что девушка ранена. Он подполз и увидел, что Мария лежит между камнями на боку, закрывая собой рацию, а рядом с ней на камнях осколки стекла и обломки корпуса рации.

Борис подозвал товарищей. По его мнению, нападавшие пришли с юга, оттуда, где склон был более пологим, поросший молодым редким леском. Там трава была примята, виднелись следы нескольких групп. Они окружили лагерь и ударили одновременно. Но эсэсовцы, судя по позам убитых, приняли бой и отстреливались яростно, прикрывая отход... Кого? Самого Клаусена?

Удар топора пришёлся по спине, но не плашмя, а лезвием, разрубая китель и плоть. Эсэсовец взвыл от боли и упал, но второй, тот, что держал женщину, мгновенно выхватил пистолет. Выстрел хлестнул сухо и резко, расколов весенний воздух. Крестьянин схватился за грудь, удивленно посмотрел на расплывающееся алое пятно на груди и медленно осел на колени, а потом завалился на бок, лицом в пыль.

Раздался выстрел. Потом ещё один. Кто-то из крестьян попытался спрятать мешок с мукой — его уложили на месте короткой очередью, даже не взглянув на упавшее тело. Эсэсовцы были озлоблены до предела: они знали, что там, за перевалом, их ждет плен, но все еще тешили себя надеждой, что американцы обойдутся с ними мягче, чем русские.

Немец вдруг выронил котелок и схватил автомат. Оперативники бросились в разные стороны, пытаясь укрыться от пуль за стенами. И тут же вдогонку им ударила длинная автоматная очередь. Коган прыгнул в укрытие последним, задержав взгляд на несчастной девочке. Эта заминка едва не стоила Борису жизни…

Фирма мертва. Официальные реестры пусты. Но в интернете ничего не пропадает бесследно.

Оставалось что-то третье. Что-то, не укладывающееся в привычные, удобные схемы корысти или сиюминутной, примитивной злобы. Личное. Глубоко личное. Настолько личное, что граничило с одержимостью.

Он произнес это без мистической болтовни, с мрачной, бытовой убежденностью. Проклятое место. Фраза повисла в пыльном воздухе не как откровение, а как давно известный всем местный факт, вроде плохой воды в колонке.

Человек с пачкой наличных, купивший дорогой профессиональный пигмент для маркировки, был не вандалом. Он был судьей, выносящим приговор и приводящим его в исполнение собственной рукой. И его приговор был адресным, точечным, выверенным.

Струя легла не абы как. Она не била веером и не падала водопадом. Она текла ровными, почти что целенаправленными, продуманными потоками. По спинкам тех самых кожаных кресел для клиентов, что стояли в центре зала, — по тем самым, на которые должен садиться важный гость, чтобы почувствовать свою исключительность.

Но, с другой стороны, у меня нет родителей (Лелик не в счет), нет братьев и сестер, нет бабушек и дедушек, даже тети какой-нибудь двоюродной и то нету. Ну, это уж лишнее, говорит же Светка, что родственники приходят только на похороны, а в жизни от них нет никакой пользы.

Я спрашивала психолога, потому что ничего не знала о своем раннем детстве. Больше того, я мало что помнила. Не было у меня ни воспоминаний, ни фотографий, и мелькало в словах психолога выражение «детская травма». А в чем там было дело, никто не говорил.