Сестра теперь сторонилась его, а родители стали чужими. Порой, глядя на лес, Антон думал о том, как хорошо было бы жить там. Снег казался таким мягким и теплым, а дом — вонючей клеткой.

Пэм смотрела, как по ее бокалу стекают холодные капли конденсата. Она не могла не признать: жизнь без мужа выглядела привлекательной альтернативой. Но она не могла так поступить с Хэнком. Или все же могла?

— А почему бы нам от них не избавиться? Рука Пэм дрогнула, и вино пролилось на стол. Она посмотрела на Шализу, которая уже сама косилась на Нэнси, и осторожно переспросила: — Что ты сказала?

Хэнк знал, кто убил Дэйва. Если быть точным, он знал, кто это убийство заказал. По крайней мере, он был почти уверен.

Народу собралось немало. Смерть Дэйва пришлась на оптимальный возраст, когда на похороны еще есть кому прийти. Он был достаточно молод, чтобы большинство его друзей и родственников еще не успели умереть прежде него. Но и пожил достаточно, чтобы друзья и подруги его дочерей уже сочли своим долгом поприсутствовать. Некоторые из них даже пришли с парой.

Марлен сжала в ответ руку Пэм, посмотрела на подъездную дорожку, на гаражную дверь — орудие убийства ее мужа — и сказала: — Надеюсь, последним, что он подумал, было: «Марлен была права».

Пэм буквально ощущала, как что-то меняется у нее на глазах. Пока убирала тарелки, она снова смотрела на своего мужа и всех своих друзей, с которыми они шли по жизни вот уже тридцать лет. И снова подумала: кто же из них умрет первым? Два дня спустя она это узнала.

Я беспокоюсь о тебе. Если ничего не получится, если все пойдет не по плану, я не знаю, смогу ли защитить тебя.

Зачем нам сила, если мы не можем спасти людей, которых любим?

Ты не представляешь, каково всю свою жизнь слышать, что ты — всего лишь вещь, которую можно использовать, бить или выбрасывать.

Ты не представляешь, каково всю свою жизнь слышать, что ты — всего лишь вещь, которую можно использовать, бить или выбрасывать.

Я бы просидела в Халазаре и тысячу лет, если бы так могла вернуть тебе жизн.

Отчасти у меня возникает сильнейшая тоска по тому, что могло бы быть, если бы судьба оказалась к нам чуть более благосклонной. Но я сомневаюсь, что эта версия реальности когда-нибудь бы воплотилась в жизнь.

Ты была той самой еще до моего рождения. И будешь ею еще долго после моей смерти. Ты мое начало, середина и... ну, видимо, моя смерть.

Все это чушь. Мы не друзья. Мы два одержимых друг другом человека, которые сдерживают друг друга.

Ты моя родственная душа.

Голуби всегда знают дорогу домой.

Мне потребовались все эти дни, чтобы осознать: в нашем случае не существует правильных слов, поэтому вместо них я лучше скажу правду.

Иногда сказки становятся реальностью. И я живое тому доказательство.

Быть с Киром — то же самое, что вернуться домой после долгого путешествия в чужие края. Он — мой дом, который мне уже никогда не захочется покидать.

Мне все равно, что ты сделала или не сделала в прошлом. Мне плевать, чем занимается твой отец и как ты оказалась в моем клубе. Важно только, что я выбрал тебя и продолжу выбирать так долго, как ты мне позволишь.

Мир не делится на черное и белое. Жизнь — картина, написанная в серых тонах. Все, что я могла сделать, — это еще раз пересмотреть свои принципы и решить, насколько темные оттенки я готова использовать на своем холсте.

Быть рядом с ним — все равно, что танцевать на краю черной дыры: головокружительно, таинственно и непременно ведет к концу света.

Я всегда думал, что вступить с кем-то в отношения — это проявить слабость. Теперь же, думая о жене, я считал совсем по-другому. Я был готов положить весь мир к ее ногам. Все, что ей нужно было сделать, — просто попросить меня об этом.

Он опомнился, когда услышал топот в подъезде, выбежал из квартиры, скинул на ходу ботинки и, держа их подмышкой, в одних носках бесшумно помчался наверх. Взбежал на самый верхний этаж, вскарабкался по сварной лестнице к чердачному люку – по счастью, он был открыт. Крышка люка взвизгнула, но этого никто не слышал. Шумно, слышались крики: «Врача!», «Милиция!», «Где телефон?» и даже «Держи!»

Внизу, у края мостовой перед подъездом, темнело маленькое тело в синей спецовке – локоть торчал колом, ноги вывернуты, голова тоже, светлые волосы веером, валяется поодаль кепка с козырьком.

И вдруг в глубине квартиры, из закрытой комнаты налево от коридора, донеслась возня, кто-то издал звук, как будто что-то вспомнил и сразу же забыл. Паркет взвизгнул, грохнуло окно, стекло задребезжало. Внизу, на улице, что-то громко плюхнулось, и завизжала женщина.

- Валим! - Ща, библиотеку назад поставлю, - мелкий начал прибираться, но тут на лестничной клетке затопали, сначала по лестнице, потом прямо на коврике у квартиры, у приоткрытой двери. Потом тот, кто был снаружи, взялся за ее ручку.

Вроде все, пора рвать когти Он нашел свой вещмешок с расстрельным золотом, вытряхнул – ну его! И вдруг увидел шкатулку - она валялась поодаль, фигурки поблескивали в пыли. Немного поколебавшись, Вася собрал игрушки, сложил в мешок и золотишко. Нельзя золото бросать. Золото – это фарт, золото – это бахт. Золото всегда выручит…

Дуло уткнулось в пустое брюхо, боль привела в чувство. Васильев дернулся, но капитан держал его мертво. И тут жахнуло. Брызнула зеленая крошка, осыпалось, старое зеркало, и лишь затем пришел гул - тяжелый, вязкий, разрывающий барабанные перепонки, и послышался взрыв.

– Родители отмечают свадьбу. Мою. Без меня. Поехали уже, пока меня истерикой не накрыло, надо ещё вещи для Сашки собрать. Князев бормочет, что только этого ему и не хватало, но не спорит. Даже когда я добываю со дна сумки маленькие изогнутые ножницы, он только вздыхает, а потом молчит всю дорогу. Небезопасно спорить с женщиной, обрезающей под корень дизайнерский свадебный маникюр.

– Вы, Константин Кириллович, сказок явно перекушали. Пойду-ка я, вдруг это заразно. Как там классик говорил – сижу за решёткой, в темнице сырой, вскормлённый в неволе дракон молодой, мой грустный товарищ, махая крылом… – Орёл, – поправляю я машинально. Сашка широко улыбается и подмигивает. – Точно, орёл. Ты у меня умница и отличница, всего Лермонтова помнишь.

– Я сам съезжу, – говорит он. – А ты давай успокоительного своего ещё прими и спать. Или хочешь, вернусь потом, с тобой посижу. – Офигел? – уточняю без особого интереса. – Ещё не хватало, первую брачную ночь провести с посторонним мужиком. – Можно подумать, действительно первую, – хмыкает он. – Но я в целом и не претендую. У тебя просто вид такой, одну оставлять страшно.

Лёха фотографирует паука с комментарием: «О, какой красавец!» Князев, в чьи обязанности входит идти сразу за нами и считать шаги, хмыкает. – Ирочка, душа моя, а у вас эльфийского меча в сумочке не найдётся? На случай если невеста от нас таки сбежит и придётся считать заваленных женихом пауков? Толкиенист несчастный. Спасибо, что кольцо в вулкан бросить не предлагает.

…На ажурном кованом мостике между фонтанами перед Драмтеатром положено вешать замочки. Ирина, обеспокоенно: – Саша, а замочек у тебя? Сашка: – С чего бы вдруг? Князев после пяти минут поисков: – Хотите, наручники одолжу? А что – стильно, оригинально!

Князев медленно подходит ко мне, опирается спиной на машину, трёт лицо ладонями и глухо интересуется: – Выпить есть? Я открываю дверь и вытаскиваю сумку с перекусом. Термосов у нас аж два, и пирожки ещё… – Чай, кофе? Он вздыхает и выпрямляется. – Яду, Катенька, яду. Как подумаю, сколько всего надо разгребать, так хочется сдохнуть на месте. Но кроме нас, увы, некому.

Внешне он и правда спокоен. Но можно быть таким хорошим притворщиком, что никто не догадается о скелетах в шкафу.

Через три дня на камеру попадет либо твое чистосердечное признание, либо твоя смерть.

Хороший мальчик. Это подарок.

Не убивайте меня… Я… Единственная дочь... Моим родителям уже за пятьдесят… Умоляю…

От него исходит очень знакомый и в то же время очень опасный запах. Точно такой же, как четыре года назад от того УБИЙЦЫ.

Я думаю, в фильмах показывают таких… С виду неприметный тихоня, никто и не подумает, что внутри него скрывается настоящий монстр!

В этом виде спорта нельзя бояться. Каждый раз он заставляет тебя нестись на коньках со скоростью света, словно ты ни на секунду не сомневаешься в своей победе. Хоккей сожрет тебя, если ты замешкаешься хотя бы на мгновение.

– Лгунья. Я тебе расскажу, что будет, поцелуй я тебя, – голос Мэттью превращается в едва различимый шепот. – Ты позволила бы мне это сделать, золотко, соглашаясь на каждое мое движение. Ты позволила бы поцеловать сюда, – его пальцы прикасаются к моим губам, – и сюда, – с легкой нежностью он дотрагивается до моей шеи.

Для меня Келси Купер как чертов камешек в ботинке, от которого я никак не могу избавиться, хотя постоянно и пытаюсь.

«Мне до безумия нравится, когда ты разыгрываешь этот спектакль, что ненавидишь меня», – убедительным тоном сообщает он.

Он и правда решил угрожать Келси Купер? Глупо, очень глупо с его стороны. Дорогой Мэттью, ты еще не знаешь, с кем связываешься.

Я всегда повторял себе: никому не позволяй себя отвлекать и двигайся прямо к своей цели. А после появилась она. И я потерял голову.

— Регина Денисовна, не думал, что охранять вас будет так сложно. Никогда еще не было клиентов, которые пытались покончить жизнь самоубийством.

«Личный телохранитель для девушки, которая привыкла со всем разбираться сама, — это засада.»