«Все должны смириться с тем, что Прохор только там, где деньги.»

«Мир не оценит вас ни на рубль больше, чем вы сами себя оцениваете...»

«Делу час, а отдыху – все остальное время»

«Вот за что я люблю себя – так это за все!»

«Рабочую неделю давно пора официально сократить до одной пятницы!»

С полицией я никогда не ссорилась. Зачем? Люди работают. На кого? Этот вопрос совершенно искренне считаю некорректным. Как говорится, кто бы спрашивал!

Нашу идиллию я ощущала как затишье перед грандиозным шухером. В этом интуиция меня ещё никогда не подводила.

Не надо лишний раз тревожить близких… правдой!

Два раза сгорала свеча перед портретом Олега. Алька вставала, чтоб поставить и зажечь новую, рассуждая об отличии восковой свечи от парафиновой: воск — от пчелы, это дар небес, а парафин — из нефти, то есть не дар, а то, что люди сами вынули из недр земли.

И тут, как говорится, на глазах изумлённой публики, произошла удивительная трансформация. Так в ускоренной съёмке из куколки гусеницы вылупляется бабочка. Виктория подняла голову, тряхнув своей рыжей лохматостью, спокойно посмотрела на меня, потом повернулась к Игорю. Я была поражена переменой во всём её облике.

Да, — хочется сказать мне. — Я хочу, чтобы ты называла меня по имени. Хочу, чтобы ты улыба- лась мне так, как раньше. Хочу, чтобы ты дала мне шанс все исправить.

— А ты мой дом, Анюта, — шепчет Руслан. — Ты мой маяк, мой причал, мое убежище от всех штормов…

Аня вернулась в мою жизнь, и теперь я сделаю все, чтобы исправить ошибки прошлого. Даже если для этого придется пройти через все круги ада и вернуться обратно. Вернуться к ней. Моей Анюте.

— Я просила тебя забыть о моем существовании. Навсегда. — А если я не хочу забывать о твоем существовании? Не хочу и не могу, — тихо спрашивает он, отчего по коже пробегает россыпь мурашек.

Потому что некоторые вещи не меняются, сколько бы времени ни прошло. И моя любовь к ней — одна из них.

Бессмертие оказалось не чем иным как иллюзией – лживым обещанием, мешающим ему проживать каждый день так, будто он что-то значил.

Это не город, а неизвестно что, вынужденно признавал Дарьен. Мрачный, грязный, кишащий грешниками, но это был его город, единственный известный ему дом. Иногда бессонными ночами рога грешников превращались в нимбы, а улицы ощущались как райские кущи.

С ним она была готова идти куда угодно. Какой бы далекой и темной ни была дорога, она пойдет по ней с Дарьеном, если это означает, что они будут вместе.

Тронешь ее еще хотя бы раз – и я вырежу твое треклятое сердце.

Успокойся, Лорен. Я просто дразню тебя. Честное слово, я тебя не укушу – конечно, если ты сама не попросишь.

Даже если вечности в запасе у нас нет, у нас есть сегодня. И я уверен, что радоваться стоит уже этому.

Пахло смолой, хвоей и полной неустроенностью. Убитая – продавщица местного сельмага, молодая, привлекательная, жена местного геолога по имени Люба. Отморозки вошли в магазин, как ни в чем не бывало, заперли дверь, наставили на Любу обрезы…

Андрей присел на корточки, к телу не прикасался. Ощущался запашок. Трупный запах еще не поборол ароматы застарелого пота и креозота, которым обрабатывают шпалы, но уже был отчетлив. Убили Бубу явно не час назад. Всю ночь провалялся, болезный.

В подъезд в меру облупленной двухэтажки просачивались по одному, прижимаясь к фундаменту. Дверь с заунывно воющей пружиной, лестница, второй этаж. Автоматчики прижались к косякам слева и справа, Андрей позвонил в дверь. Пистолет из кобуры уже просился в руку.

Бандиты отстреливались. Два ствола, недостатка в оружии и боеприпасах у этой шантрапы не было. Пули дырявили фанерные стены, звенело разбитое стекло. Андрей повалился на пол, закрыл голову руками. Прямо как на фронте, враги бьют в упор.

Парень чертыхнулся, перевесился через ограду, начал бегло стрелять по трясущимся кустам. Снова выплеснул пару нелитературных слов, присел, полез в карман за новой обоймой. Ахнул, когда штакетину рядом с ним переломила пуля, повалился в нестриженую траву.

Мужик в тельняшке что-то почувствовал, мотнул головой, глаза расширились от ужаса. Он сунул руку под пиджак, взревел дурным голосом: – Буба! Атас! Менты!

Я сглатываю подступивший к горлу комок. По чему она говорит о какой-то опасности? Снова смотрю на ее руку. — Что случилось, Лили? Вижу, как она нервно облизывает губы.

Глаза мокрые — я понимаю, что она плакала. Говорить Лили не хочет. Я встаю, иду за антисептиком и антибактериальной мазью, а вернувшись, занимаюсь царапинами. Она сидит словно тряпичная кукла и даже не поворачивает руку, так что мне приходится делать все самому.

Глаза у нее делаются большие, рот приоткрывается, она роняет мою руку, потому что обе ее безвольно повисают. Уже в следующий момент она замечает эту свою непроизвольную реакцию и пытается сыграть назад, потому что не хочет огорчать меня еще больше.

Той ночью я наговорила лишнего, чего на самом деле не хотела, и самое страшное — если тебе здесь так не нравится, почему бы просто не уйти?

Мы накричали друг на друга, и Джейк взял свою подушку и устроился спать на диване, а утром ушел, почти не поговорив со мной и толком не попрощавшись. Теперь его нет дома, он не отвечает на звонки, и я боюсь, что знаю почему.

АД, эхом отдается у меня в мозгу. Не знаю, каково было расти в таком месте, но я не виню свою мать за то, что она никогда о нем не говорила. С учетом того, что там произошло, я на ее месте тоже предпочла бы обо всем забыть.

– С ребенком всё в порядке. Он спит. Я беспокоюсь не за него. Куча простыней в Тониных руках насквозь пропитана кровью. Кровь капает на пол, оставляя дорожку от спальни до ванной. Я смотрю на красные точки на дощатом полу: они кажутся почти черными в ярком свете лампочки – и понимаю, что мы в дерьме.

Я уверена, что письма еще будут. Мамина история не закончена. Если ориентироваться на ее книги, должен быть новый поворот событий, связанный с ее третьим бестселлером, вот только я не представляю, как она это реализовала. Фанаты называли ту книгу мрачным фэнтези. Те, кто не был знаком с ее предыдущими опусами, называли ее «кошмарным шедевром настоящей психопатки.

– Я знаю, что ты сделала, малышка Лиззи. Думаешь, вышла сухой из воды? Ее губы изогнулись в насмешливой улыбке. У меня по спине побежал мороз. – Не понимаю, о чем ты. – Прекрасно понимаешь. У меня есть доказательства. И я могу пойти в полицию. – Она наклонилась ко мне так близко, что я почувствовала запах ее духов и слабый аромат мятного лосьона.

– Просто разговор на повышенных тонах. Отец назвал его мешком дерьма. А тот парень его – малышом Бенни. ЭйДжей ахает: – Как он назвал твоего отца? – Вот именно. Ссора была неспроста. – У тебя в семье вообще все непросто, Снарки. Уж извини. Что ж, он прав. Самое неприятное, что моя интуиция подсказывает: дальше будет еще хуже. И письмо, которое я получила, имеет к этому прямое отношение.

Она получила по заслугам. Она должна была умереть. Жаль, что это не произошло раньше.

Вовка сделал несколько неуверенных шагов к дому. Вой усилился. Но ведь они могли вернуться. Из глубины леса. Голодные. Черные. Мертвые. «Перестань». «Это всего лишь ветер». Он потянул шарф и двинулся дальше.

С одной стороны, мысль о том, что сюда никто по-настоящему не ходил, давала повод отступить. А с другой — если здесь никого из класса не было, они окажутся первыми. И кто может знать, что их ждет?

Ему стали сниться кошмары. Мерзкие, вязкие сны, от которых он просыпался в липком холодном поту. Сны про неоштукатуренные кирпичные стены, про огромное и бледное старческое лицо. Антон прятался от кого-то в темноте, но этот кто-то находил его. Всегда находил. И сдавливал горло крепкими руками.

Ночью зеркала выглядят не так, как днем. Антон с трудом заставил себя поднять глаза и увидел три фигуры в зеркале. Они смотрели таинственно и враждебно. Дверцы шкафа стали воротами у них за спиной, и оттуда, как на параде, выдвигались шеренги бесчисленных фигур: уродливых, искореженных, с испуганными, мерцающими, в свете тусклых свечей глазами.

Он хотел уже достать нож, но вдруг увидел себя со стороны. Глазами Оли. Весь в крови, с пакетом мяса. Чудовище. Словно в первый раз он взглянул на свою ужасную ношу, вспомнил то чувство, с которым нож ударялся о кости, и с отвращением отшвырнул пакет.

Сестра теперь сторонилась его, а родители стали чужими. Порой, глядя на лес, Антон думал о том, как хорошо было бы жить там. Снег казался таким мягким и теплым, а дом — вонючей клеткой.

Каждый раз он думал, что не может желать ее сильнее, и каждый раз ошибался.

Правда отбрасывает тени, Но те всегда лишь там, где свет.

Нет страха там, где нет надежды, Нет боли, грусти без любви, Проложат путь любой невежде Сердец отчаянных огни.

Невозможно уничтожить нас, не уничтожив мир.

Судьба редко бывает к нам благосклонна, Но наша сила в том, что мы никогда на нее и не полагаемся.

Приятные привычки и маленькие традиции – то, что способно скрасить жизнь даже в самые тяжелые времена. Они дарят чувство приземленности и контроля, даже когда кажется, что мир рушится по частям.