Вульгарная баба! С чем же ее сравнить? С глянцевым батоном из супермаркета — красивый, мягкий, но хрен знает из чего сделан. Жрешь, а он не насыщает.

Катя привлекала внимание тех, кто завидует успеху других, кто не может его пережить. А зависть разъедает сердца. Люди, которые на первый взгляд кажутся добрыми, на самом деле могут скрывать темные намерения.

Я свернула карту. План был прост, как удар ножом. И так же смертельно опасен. Одна ошибка в танце — и пуля придет не в рикошет, а точно между лопаток.

Журналист. Расследователь. Человек, который копал под строительный картель и верил, что самое страшное — это пуля из-за угла. Он не понимал, что пуля — это всего лишь финальный аккорд. А симфонию смерти пишет тот, кто знает, куда ты пойдешь, что скажешь, кому позвонишь.

…как только ты понимаешь, что на тебя охотится человек, для которого твоя жизнь — просто помеха в прицеле, эта иллюзия рассыпается в прах. Все эти правила превращаются в… в театральные декорации. В красивую, но хрупкую ширму, за которой идет настоящая война.

Самоуверенность, с которой он демонстративно пренебрегал инструктажем, испарилась, оставив после себя пустую, дрожащую оболочку. Он больше не думал, что играет в шпионов. Он понял, что игра идет без правил, а ставка — его внутренности на брусчатке.

Он сразу узнал ее. В последний раз Мичем видел эту бутылку в пластиковом пакете для улик, в департаменте шерифа – и выбросил ее в мусорный контейнер за каким-то старым стейк-хаусом. Это была улика. За уничтожение которой ему заплатили.

– Один из членов нашей команды спрятал в вашей квартире предмет, принадлежащий другому участнику конкурса. У вас всего один час, чтобы найти его и поднести к камере, установленной рядом с монитором в вашей гостиной. Эмили, которая сделала глоток своего смузи, чуть не выдала его обратно. – Погодите-ка… Что-что? – пролепетала она. – Кто-то здесь побывал? Когда?

После еще одного долгого молчания Ведущая сказала: – Вы подписали контракт, согласно которому выразили согласие оставаться в квартире в течение… Джей опять помахал бумагами перед камерой. – Я юрист с гарвардским образованием! Контракт там, или нет, но вы не вправе удерживать кого-либо против его воли. По закону это считается похищением.

Он кладет руку на стол, совсем рядом с моей, его указательный палец почти касается моей кожи, но не совсем. Охранник всегда осторожен. – Чтобы ты смогла отомстить – мы смогли отомстить – людям, которые отняли у нас все, тебе нужно стать такими же, как они. Думать, как они. Жить, как они. Видеть мир таким, каким видят его они.

Затем умер ее отец, а суровый адвокат по имущественным правам сообщил ей, что деньги на ее счету закончились. Когда пришло последнее письмо, она не смогла заплатить. И получила еще одно требование: Встретимся в «Кристо» для окончательного расчета. А на следующий день с ней связались организаторы этого шоу. Так она и оказалась здесь.

Джей уставился прямо в камеру. Он хотел унизить свою жену. Поступить с ней точно так же, как она поступила с ним. – Преданный отец троих сыновей, – произнес Джей. – Правдолюб и борец за справедливость, верующий в торжество правосудия. Семья – превыше всего. Он хотел, чтобы Анна испытала боль. Такую же боль, какую испытывал он сам. И это шоу поможет ему в этом.

Я не помню, о чем думала. Я просто знаю, что случилось потом. Мы продали душу дьяволу. Это было наше худшее решение.

Каждая история тру-крайм несет в себе подтекст, благодаря которому она звучит страшнее вымысла: «Смотри! Это могло случиться с тобой! Но не случилось, потому что ты либо удачливее, либо умнее, либо достойнее. Поздравляю»

То был 2013 год, люди уже вовсю осваивали это направление — тру-крайм. Но мы собирались стать первым шоу, которое будет делать тру-крайм в реальном времени, без страховочной сетки взгляда в прошлое.

После всех допросов у нас появилась одна стоящая зацепка — подруги Сары сказали мне, что она возвращалась к школьному автобусу за забытым рюкзаком.

После того как я повесил трубку, у меня появилось ужасное предчувствие. Меня буквально трясло. Я не мог предсказать, что будет дальше, но просто знал, что разрушил жизнь каждого из нас.

Ты как наваждение, – его голос стал низким, горячим, словно обжигал изнутри. – Ты стояла в галерее перед той абстракцией в синих тонах. В платье, которое переливалось при каждом твоем движении. Ты смеялась, запрокинув голову, и солнечный луч играл в твоих ресницах. В тот момент внутри все сжалось.

Но это будет мой выбор и мои ошибки, – голос мой дрогнул, выдав, что он попал точно в цель, в ту самую больную точку, которую я так тщательно пыталась закопать в себе. – Я хочу решать сама. Хочу ошибаться сама.

Впервые за долгое время между нами не было ни криков, ни угроз, ни боли. Была лишь хрупкая, зыбкая тишина, наполненная запахом еды и грузом невысказанных слов. И в этой тишине таилась новая, неизведанная опасность – опасность начать видеть в нём человека.

Давай заключим сделку. Один вопрос – один ответ. Ты – мне, я – тебе. Прямо здесь. Осмелишься или будешь дальше прятаться за колкостями?

Людям всегда тяжело слышать истину, – его голос донёсся до меня спокойный, будничный, словно он комментировал погоду. Он даже не повернулся, продолжая смотреть на реку. – Особенно если это касается их самих.

Ты единственная, кто свёл меня с ума и вскрыл все мои тёмные стороны.

Мы стояли нерушимой скалой, впитывая шторм. Я и мои Хранители.

Путь мести всегда предрешен. Он ведет к крови и поражению.

Ты послана либо спасти меня, либо погубить.

Я боюсь не тебя, а за тебя. Я готов тысячи раз умереть от твоей руки.

Магия меча не обуздана. Нам остается только гадать, как именно он влияет на своего хозяина. [...] храбрецы становятся безумцами, безумцы становятся убийцами.

Никто не знает, как именно Меч избирает хозяина и почему одним дарует магию, а других отвергает. Кто-то считает, что весь его путь предрешен и ищет он одного-единственного. Но разве можно просчитать все до мелочей?

Хорошо, когда есть собеседник... Даже если это собака.

«Неужели можно забыть что угодно? – размышляла Римма, раскладывая инструменты. – Было бы куда легче жить, если б я могла очистить память... Но что тогда осталось бы от меня?»

Ты уже поставил на мне крест? Нет уж, мальчик, я не собираюсь сдаваться! Автомастерская была мечтой всей моей жизни. А мечты не хоронят, пока могут дышать... Иначе какой смысл в жизни вообще? Да я наизнанку вывернусь, но вернусь в строй, ясно?

Свет вспыхнул, ослепляя. Где-то с грохотом отлетел кусок панели. Это была не турель. Это был небольшой, на гусеничном ходу, робот-разведчик, похожий на те, что используются для инспекции тоннелей. Из его корпуса торчала антенна. Он не был вооружён. Он был… глазом.

Игнат Калинов смотрел своему наставнику в глаза. Он видел в них боль, правду, одержимость, жертвенность. И свою собственную тень. Тень человека, которым он мог бы стать, если бы боль от потери отца и разочарование в системе съело его изнутри, как ржавчина.

Он посмотрел на приоткрытую дверь. За ней был Захаров. За ней была правда о «Снежном Щите». За ней был конец их миссии. И, возможно, конец их самих. Он сделал глубокий вдох, почувствовал, как холодный металл приклада его «Вереска» упирается в щёку. Время вышло. Пришёл час Протокола.

Прапорщик Леонов, старый афганец, стоял на коленях в снегу. Он не пытался укрыться. Он снял шлем, и его седые, коротко стриженные волосы мгновенно покрылись инеем. Он смотрел в небо, в белую муть, откуда сыпалась смерть, и что-то кричал.

Ответом был четвёртый разрыв ОФ-843. Ближе. Его подбросило взрывной волной, отшвырнуло назад, в сугроб. Удар о лёд был тупым и безболезненным. Сознание поплыло. В ушах звенело. Он попытался встать, но его нога, правая, не слушалась. Он посмотрел вниз. Комбинезон ниже колена был разорван в клочья.

Третий разрыв пришёлся точно в центр их крошечной, заблудившейся вселенной. Захаров увидел, как сержант Морозов, тот самый, что только что ругался на «Пульс», просто исчез. Не упал, не крикнул — рассыпался в кровавый туман, смешавшийся с ледяной пылью.

Один из грузовиков взорвался. Грохнуло так, что присели, прикрывая головы, не только фашисты, но и разведчики. От грузовика в разные стороны дождем посыпались железо, стекла и щепки. Несколько фрицев, которые решили спрятаться от разведчиков между горящими грузовиками, были, судя по всему, убиты. Во всяком случае, они упали и не шевелились.

И тут прозвучал выстрел. Часовой вскинул автомат и нацелил его на то место, откуда, по его мнению, был произведен выстрел. Но сам он выстрелить не успел. Из сумрака от стены отделилась невысокая тень. Она приблизилась к часовому и произвела по нему несколько выстрелов – один за другим.

Перед глазами Глеба стояло лицо девочки на носилках. Худое, бледное, с темными, большими и такими безжизненно-пустыми глазами, от одного вида которых продирал мороз по коже, и хотелось завыть от безысходности и жалости к тому, кому эти глаза принадлежат.

В глазах молодого немчика Шубин прочитал страх, но не стал задавать ему никаких вопросов, отвернулся и продолжил свое дело. Все так же неторопливо взял первого немца за волосы и, рывком откинув его голову назад, резко приставил ему нож к горлу. Слева – там, где стоял молодой солдатик, – раздался не то вскрик, не то всхлип.

Видно было, что летчик не так давно добрался до кустов – следы на снегу были совсем свежими. Когда разведчики нашли его, он был без сознания. Присев возле него на корточках, Глеб, первым делом, забрал у него пистолет, который немец держал в левой руке.

Два немецких истребителя, которые прикрывали полет бомбардировщиков, пытались вступить с нашими штурмовиками в бой и отвлечь их, но силы были неравны – два немца против четверки «илов». Итог боя был решен буквально за несколько минут.

ГАИ выставила на проезжей части два автомобиля, но это преступника не остановило. Не сбавляя скорости, он направил машину между ними, и, протаранив, помчался дальше. По удаляющейся машине был открыт огонь. Когда две из четырех шин были пробиты, водитель потерял управление. Машина завиляла по дороге, съехала в кювет, где и впечаталась в стройный ряд кедров.

Погоня длилась всего двадцать минут, когда машина вдруг завибрировала, повалил дым, затем движок заклинило, и она встала. Сидя в салоне Костюкович беспомощно наблюдал за тем, как уходит подозреваемый, но ничего сделать не мог.

Мальчик лежал на полу в проеме между коридором и центральной комнатой. Его ноги, обутые в модные «дутики», или сапоги-луноходы, перегородили коридор от стены до стены, а туловище покоилось на толстом ковре, расстеленном в зале. Лицо мальчика еще хранило выражение искреннего недоумения, но глаза уже подернулись пеленой смерти.

Воеводин понял, что женщина не в себе, скорее всего, находится в состоянии шока. Он помчался ей навстречу, пересек проезжую часть и едва успел перехватить несчастную, пока та не выскочила на дорогу. Увидев участкового в форме, женщина вцепилась в его руку и начала тянуть туда, откуда прибежала.

То, что произошло потом, опровергло все предыдущие умозаключения. Дверь буквально вырвали у нее из рук. Грубый толчок заставил молодую женщину отлететь от двери. Она пролетела по коридору и, ударившись о стену, начала медленно сползать на пол. В квартиру ворвались незнакомцы.

И только когда молоденькая кассирша открыла входную дверь, и народ повалил в теплое помещение сберегательной кассы, а сама Софочка, оказалась первой у окошка кассира, до нее дошло: старуха ее обманула, обвела вокруг пальца, выманив кровные рублики за несуществующее первое место в очереди.