Инга повернулась и быстро пошла в обратную сторону, к дороге. Я не стал провожать ее взглядом и побежал по тропе к гостинице. Кто следующий на очереди после Кучера и Лебединской? - думал я, хотя ответ был очевиден. Не хочется признаваться. А кто добровольно признается, что стоит на краю пропасти?

Мы пошли по пыльной обочине. Инга оглядывалась до тех пор, пока указатель "Автосало" не скрылся за поворотом. Жара стояла невыносимая. Мысли плавились, как карамель, превращаясь в тягучую патоку, и их движение приостановилось. Чувство тревоги притупилось. Мною овладело безразличие ко всему. Инга сняла босоножки и пошла босиком.

У меня в голове пронеслась ругательная тирада. Мой аппетит в отношении актрисы был весьма скромен, и я совсем не претендовал на что-то большее, чем на один час в общем автомобиле и на одну ночь в общей постели. Инга намеревалась поселиться в моих апартаментах минимум на месяц, причем, без продюсера.

Мы выехали на шоссе, миновали каменные башни горы Гребешок и свернули на грунтовую улочку, зажатую с двух сторон заборами, из которых ломились пышные сады. Инга вела машину ровно, и я на некоторое время забыл про свои обязанности, погрузившись в тяжелые мысли.

Я вскинул голову и посмотрел на женщину. Она заметила, как я нахмурился, сжал губы, и встала ко мне боком, делая вид, что рассматривает стеллаж с кусочками антикварной черепицы. Она знала мой характер и была готова к тому, что я сейчас начну говорить с ней резко.

Вокруг нас скапливался народ, в основном, местные пенсионерки. В отличие от курортников, им было скучно, и они хотели посмотреть на разборку. Большая, как корова, бабуля в больничном халате, махая перед собой газетой, басом рассказывала анекдот про то, как на шестисотый "мерседес" наехал "запорожец".

Дверь приоткрылась от громкого удара, и в щель просунулась рука. Рука, но отнюдь не людская. Тонкая, длинная и почти прозрачная — натуралист мог бы назвать ее насекомообразной, — но, вне всяких сомнений, именно рука, потому что оканчивалась она кистью, такой же изящной и полупрозрачной, но всё-таки кистью со смахивающими на спицы пятью пальцами, вплоть до противостоящего большого.

Хелен поднесла костяной факел поближе к костяной будке, чтобы полюбоваться ею во всей ее зловещей красе. За прилавком из плотно пригнанных ребер, берцовых и бедренных костей стояла очень бледная женщина в простом черном плаще, застегнутом до горла и туго затянутым поясом на осиной талии.

Минут десять спустя — оказывается, определять время, когда тебя окутывает подземный мрак, на удивление трудно — мы снова оказались среди зеркал, покрывающих чуть ли не каждый дюйм каменных стен. А еще через несколько минут тоннель, по которому мы шли, внезапно закончился. Как и все остальные, тупиковая стена являла собой просто мозаику из зеркал разного размера…

Внезапное движение взбесило мошкару, и она стала бурить своими бритвенными крыльями в тысячах новых направлений, оставляя за собой палящий, не остывающий лавовый след. Пара очень крепких рук вскрыла мой череп, впиваясь в мозг ногтями и выковыривая из него мерзких насекомых… Я потерял сознание

В зеркале был кто-то, пытавшийся вырваться наружу. Во-первых, он был лилипутом. Я было подумал, что его миниатюрный рост — просто искажение, внесенное зеркалом (чушь несусветная, ведь он был внутри), но потом заметил, что поверхность зеркала не выпуклая и не вогнутая, а конечности и прочие части тела сложены вполне гармонично.

— Я покажу то, что вы ищете. — Путь в следующий чертог? — Верно, сеньор! Однако же есть и закавыка. — Он потер ладонями, как злодей, упивающийся своими гнусными кознями. — За каждый неверно отгаданный ингредиент вы лишаетесь одного из собственных органов по моему выбору. — Замечательно, — буркнул я. — Сперва наши души, а теперь еще и органы.

– Ты уверен, что это не просто первая любовь? – Нет, детка. Это единственная любовь

Любовь к тебе – это мои лучшие воспоминания, и все, что мне остается, – лишь надеяться на то, что однажды ты позволишь мне полюбить тебя снова.

Позавчера во время облавы в притонах и подозрительных местах нам попались двое беглых военнопленных…

Поделать ничего нельзя, мой мальчик. Остается ждать. — Жить со страхом в душе? — Да. Этот страх, постоянная готовность к худшему могут спасти того, кто от ужаса защищен своей сильной волей.

Резня им уже до смерти надоела, извини за дурной каламбур. Ребятам хочется домой, землю пахать. Но никто их не отпустит, потому что кучка идиотов мечтает о Проливах.

Думай прямо сейчас, здесь. Ну? Кто дал тебе револьвер? Кто посылает тебя в Швецию на нейтральном пароходе? Какие важные документы ты должен доставить в Генеральный штаб? Кто ваш резидент в Архангельске?»

Девятьсот пятый год что показал? Озверение, взаимное озверение. Только их больше, чем нас. И теперь у них винтовки, пятнадцать миллионов заряженных винтовок.

Победить мы уже не можем. И мне давно уже страшно, Николка. Когда народ сорвется с цепи и начнет все крушить, вспомни этот разговор.

Изо дня в день видеть кошмары, сотворенные с чело- веческими телами, — ведь это сказывается? На меня бы повлияло. Возможно, именно поэтому «паты», как мы называем между собой патологоанатомов-судмедэкспертов, имеют репутацию чудаков.

Конечно, он мертв. Воистину прекрасная, даже возвышенная картина. Она наклонила голову под тем же углом, как у него, чтобы подольше насладиться моментом.

Но ее подсознание было пустым, как темная бездна.

Лучше остаться с прекрасными воспоминаниями и смириться, что у некоторых вещей есть срок годности – они не для долгого хранения.

Полицейская служба научила меня: эй, ты можешь думать, что знаешь кого-то, но однажды просыпаешься и обнаруживаешь себя в браке с серийным убийцей.

Однако к идее физического устранения она пришла не сразу. Это была мрачная, коварная, поэтапная фантазия, которая в извращенном сознании постепенно обрастала реальными, логичными чертами. Сказка, которую нужно рассказать, – сказку, к которой она должна придумать финал и освободиться.

Пахло смолой, хвоей и полной неустроенностью. Убитая – продавщица местного сельмага, молодая, привлекательная, жена местного геолога по имени Люба. Отморозки вошли в магазин, как ни в чем не бывало, заперли дверь, наставили на Любу обрезы…

Андрей присел на корточки, к телу не прикасался. Ощущался запашок. Трупный запах еще не поборол ароматы застарелого пота и креозота, которым обрабатывают шпалы, но уже был отчетлив. Убили Бубу явно не час назад. Всю ночь провалялся, болезный.

В подъезд в меру облупленной двухэтажки просачивались по одному, прижимаясь к фундаменту. Дверь с заунывно воющей пружиной, лестница, второй этаж. Автоматчики прижались к косякам слева и справа, Андрей позвонил в дверь. Пистолет из кобуры уже просился в руку.

Бандиты отстреливались. Два ствола, недостатка в оружии и боеприпасах у этой шантрапы не было. Пули дырявили фанерные стены, звенело разбитое стекло. Андрей повалился на пол, закрыл голову руками. Прямо как на фронте, враги бьют в упор.

Парень чертыхнулся, перевесился через ограду, начал бегло стрелять по трясущимся кустам. Снова выплеснул пару нелитературных слов, присел, полез в карман за новой обоймой. Ахнул, когда штакетину рядом с ним переломила пуля, повалился в нестриженую траву.

Мужик в тельняшке что-то почувствовал, мотнул головой, глаза расширились от ужаса. Он сунул руку под пиджак, взревел дурным голосом: – Буба! Атас! Менты!

Вовка сделал несколько неуверенных шагов к дому. Вой усилился. Но ведь они могли вернуться. Из глубины леса. Голодные. Черные. Мертвые. «Перестань». «Это всего лишь ветер». Он потянул шарф и двинулся дальше.

С одной стороны, мысль о том, что сюда никто по-настоящему не ходил, давала повод отступить. А с другой — если здесь никого из класса не было, они окажутся первыми. И кто может знать, что их ждет?

Ему стали сниться кошмары. Мерзкие, вязкие сны, от которых он просыпался в липком холодном поту. Сны про неоштукатуренные кирпичные стены, про огромное и бледное старческое лицо. Антон прятался от кого-то в темноте, но этот кто-то находил его. Всегда находил. И сдавливал горло крепкими руками.

Ночью зеркала выглядят не так, как днем. Антон с трудом заставил себя поднять глаза и увидел три фигуры в зеркале. Они смотрели таинственно и враждебно. Дверцы шкафа стали воротами у них за спиной, и оттуда, как на параде, выдвигались шеренги бесчисленных фигур: уродливых, искореженных, с испуганными, мерцающими, в свете тусклых свечей глазами.

Он хотел уже достать нож, но вдруг увидел себя со стороны. Глазами Оли. Весь в крови, с пакетом мяса. Чудовище. Словно в первый раз он взглянул на свою ужасную ношу, вспомнил то чувство, с которым нож ударялся о кости, и с отвращением отшвырнул пакет.

Сестра теперь сторонилась его, а родители стали чужими. Порой, глядя на лес, Антон думал о том, как хорошо было бы жить там. Снег казался таким мягким и теплым, а дом — вонючей клеткой.

– «Лучше б умерла Алисия»? Ничего себе! – Так он и сказал. – И Алисия это слышала? – Конечно! А потом шепнула мне: «Он убил меня. Папа только что убил меня». Никогда не забуду ее слов!

Мужчина в темном снова там. Он появился сразу после того, как Габриэль уехал на работу. Я принимала душ и увидела жуткую фигуру из окна ванной. Сегодня он расположился поближе к дому, возле автобусной остановки, – словно в ожидании транспорта. Интересно, кого этот тип пытается одурачить? Я быстро оделась и пошла на кухню: из того окна лучше видно. Однако мужчина исчез.

Почему мама так поступила? Этого я уже никогда не узнаю. Раньше я думала, что мама хотела совершить самоубийство. А теперь расцениваю ее поступок как попытку убийства. Ведь, помимо мамы, в салоне машины находилась еще и я. А может, она собиралась убить только меня, а не нас обеих? Впрочем, нет. Это уже слишком. С чего бы ей желать смерти собственной дочери?

Как же я ошибался! Тогда я еще не знал этого, но было уже поздно: образ отца прочно засел внутри меня. Я внедрил его в себя, спрятав в области бессознательного. Куда бы я ни бежал, я нес его с собой. В голове звучал адский, неумолимый хор из размноженных голосов отца: «Бестолочь! Позор! Ничтожество!».

Я – Тео Фабер. Мне сорок два года. Судебным психотерапевтом я стал из-за того, что крупно облажался. И это чистая правда, хотя, конечно же, это не то, о чем я говорил на собеседовании.

Это казалось единственным логичным объяснением всего случившегося. Иначе зачем ей связывать любимого супруга и стрелять ему в лицо в упор? И чтобы после такого не было раскаяния и объяснений? Она вообще не говорит. Сумасшедшая, не иначе.

Сэми с трудом могла говорить. Но понимала, что просто обязана открыть правду младшей сестре. «Мама убила Кэти, — выдавила из себя Сэми. — И они сожгли тело на заднем дворе». Они с Тори проговорили почти до рассвета. Их разговор напоминал страшную игру в «угадайку»: что творилось в их доме раньше и что творится сейчас. Они то плакали, то приходили в ярость. То отчаянно сожалели.

Когда Шелли говорила Шейну ударить Кэти или пнуть ее ногой, он бил и пинал. Ему это не нравилось, но он выполнял приказания, потому что знал — в противном случае Шелли возьмется за него. Если он не делал того, что она говорила, его вываливали в грязи, голым прикручивали скотчем к батарее или заставляли спать на цементном полу без одеяла и без одежды.

Шелли начала отнимать у Кэти ее вещи — та «плохо себя вела и должна была обходиться меньшим». Потом отобрала одежду, оставив лишь одни трусики, лифчик и халат. Вскоре Кэти исполняла свои обязанности по дому голой. Она должна была просить позволения сходить в туалет. Не могла мыться без разрешения Шелли. В конце концов ее мытье свелось к тому, что она поливалась за домом из шланга.

Насилие шло по возрастающей. Однажды Шелли напала на Кэти всерьез — вытащила ее за волосы из кухонной двери и поволокла вверх по холму за домом. Хотя Шелли была на тот момент беременна, и Кэти превосходила ее габаритами, последняя не оказывала никакого сопротивления. Потом Шелли свалила Кэти на землю и начала бить ногами в живот. Кэти покатилась вниз по холму.

Однажды, спустившись вниз, Никки увидела, что Шелли прижимает подушку к личику младшей дочери. Позднее она вспоминала, как сама думала, что мать душит ее подушкой. «Она что, делала это со всеми нами?»

Трудно было даже представить, что Шелли выкинет в следующий раз. Она была непредсказуемой. Могла прятать злобу под внешней заботой. Например, вызывалась помочь с мытьем посуды, но в результате выбрасывала грязные тарелки, кастрюли и даже сковородки в мусорный бак. Ей нравилось изображать перед взрослыми славную, заботливую девочку, но длилось это недолго.