…Пушкин много читает. Одна из его любимых книг — трилогия Алексея Толстого «Хождение по мукам». Чисто с профессиональной точки зрения его заинтересовал эпизод из судебной практики адвоката Смоковникова.

Январь сорок второго. Бригада получила приказ овладеть деревней Знаменка, оседлавшей развилку двух дорог. Гитлеровцы опоясали ее ДОТами. Избы на околице превратили в опорные огневые точки. В перелеске установили полевые орудия.

…Утро выпуска. Начальник училища берет под козырек. — Товарищи офицеры! Желаю вам боевой удачи! Зря не рисковать. Но я уверен, что питомцы Рижского пехотного военного училища ни при каких обстоятельствах, даже самых чрезвычайных, не посрамят этого знамени.

Теперь разрешите мне идти, — дама поднялась. — Если вдруг спросят, зачем я приходила — а они наверняка это сделают, то вы можете сказать: «Фрау интересовалась возможностью получения визы в Ригу». Я, во всяком случае, отвечу им именно так. В приемной дама протянула Воронцову руку в перчатке.

…В детстве о Юре заботились, главным образом, бабушка Оля и дед Сергей. Отец Николай Сергеевич, работавший счетоводом на Мантуровском фанерном заводе, умер, когда мальчику было три года. А тут еще братик народился, Колька.

Инвалид зашел в первый вагон. Стук-стук-стук. «Вот эти могут подать», — прикинул он, глядя на семью, занявшую две лавки: широкоплечий дядька, миловидная женщина, очевидно жена, и двое киндеров, мальчик и девочка. — Граждане пассажиры! Подайте, кто сколько может! — наддал проситель. Стук-стук-стук.

Когда дверь за ней мягко затворилась, в квартире воцарилась тишина, и я вдруг, совершенно неожиданно для себя, ощутила легкую, физическую усталость от постоянного присутствия другого человека в моем пространстве. И тут же — острый укол горечи от мысли, что это не навсегда.

За окном продолжала царствовать все та же беспросветная, унылая серость. Снега, этого традиционного утешителя и маскировщика грязи, все еще не было, будто зима, как нерадивый работник, забыла выдать городу его законное сезонное пособие. Деревья стояли голые и мокрые, как расставленные по линейке метлы, а небо напоминало гигантский лист промокашки, впитавший в себя все краски.

Будучи, как правило, человеком довольно нелюдимым, я вдруг осознала, что общение с людьми в правильной, необязательной дозе может являться тоже своеобразным видом отдыха. Переключение. Другой вид наблюдения. Корысть, конечно, тоже присутствовала.

Логичного объяснения не находилось. Оставалось только чувство — ледяное, щемящее чувство, что что-то не так. Что эта тишина в соцсетях и эта одинокая, алая фигура в промозглом переулке — части одной головоломки, которую я пока не могу собрать. Но которая определенно не имеет ничего общего со счастливой беременностью и успешным бизнесом.

Я сидела, чувствуя себя так, будто застала ссору родителей — неловко, неуместно и очень хотелось испариться. Сказать что-то утешительное? Но что? Я была детективом, а не психологом, и вся эта буря эмоций казалась мне куда более сложным делом, чем поиск улик.

Он прекрасно отдавал себе отчет, что за ним идет охота и каждый день, проведенный здесь, мог стать последним его днем на свободе. Но он просто не мог отказаться от легких денег, которые буквально сами шли к нему в руки…

Михалюк не стал подходить близко, а, выставив руку вперед, бросился наперерез и повалил беглеца на землю. - Попался, голубчик! Он надел на него наручники и только тогда внимательно посмотрел ему в лицо. - О! А ты никак Кривой? – расплылся в довольной улыбке майор.

Он прятался в смежном зале за портьерой и прекрасно видел, как со стенда сняли и обернули грубой холщевой тканью доску, размером, примерно с крупную книгу. Мужчина непроизвольно дернул головой от нетерпения и сделал шаг вперед.

Андрей Геннадьевич еще раз обвел маленькую комнатку взглядом. Такой погром не мог остаться после простой драки, если вдруг она была. Раскиданные вещи и открытые ящики в шкафу, указывали на то, что убийца что-то искал. Но что ценного может быть у пропойцы, работающего грузчиком в универмаге?

Мужчина, наплевав на тишину, ускорил поиски. Он прошелся вдоль половиц, простучав по каждой. Вернулся в комнату и еще раз обшарил вещи убитого, но ничего не нашел. Он бросил злой взгляд на распластанное на полу тело и вышел прочь, оставив дверь открытой.

Собеседник опустил глаза на табурет, застеленный газетой. На нем стояла целая бутылка портвейна. Он осторожно взял ее и со всего размаху приложил по затылку своего не состоявшегося партнера. Тот в некотором ступоре повернулся. Потрогал голову. Увидел кровь. И снова отвернулся, намереваясь бежать, но не успел сделать и шага, как получил второй удар.

Внезапно я ощутила, что весь этот дом сам по себе – гигантская игрушка. Это дало мне понять, что если Хёгу воспользовался особенностями здания, чтобы поиграть со мной – не знаю, правда, как именно, – то все, что я до этого видела или слышала, не просто моя фантазия. Очевидно, что дизайн и устройство этого дома разработаны с некоторым намерением.

Я потеряла равновесие и рухнула со стула, ударившись сначала головой об оконную раму, а затем ладонями о подвальный пол. От удара впившийся в ладонь осколок стекла выскочил наружу. Я лежала на холодном цементном полу, чувствуя, как сознание покидает меня, а сверху до меня доносился затихающий голос: – Ах, как весело нам бу-у-уде-е-ет. Мои веки сомкнулись.

Мои воспоминания с большой долей вероятности могут быть искажены. Это естественный процесс, результат работы моего подсознания. Но я хочу помнить. Хочу вспомнить. Я бы хотела выгравировать этого монстра на своей памяти и однажды, кто знает, может, даже смогла бы отомстить ему. Я оставляю эту запись, потому что не хочу забывать.

Они уехали, а я рухнула на землю на том же месте и долгое время провела в прострации. Я сидела посреди дороги, не могла и пальцем пошевелить, раздираемая криком в голове. Все, кто был рядом со мной, либо умерли, либо сбежали, а значит, я проклята – эта мысль укоренилась во мне, и я все больше верила в то, что так оно и есть.

Я не знала, что мне делать, да и не была на что-либо способна. Ничего не ела, ничего не пила. Чувствовала, что не сплю, но происходящее все равно казалось сном. На второй день хлынули слезы. Я плакала, успокаивалась, снова плакала, снова успокаивалась – и так по кругу. Ко мне подходили люди, утешали меня. И наконец я начала их замечать. Большинство из них мне были незнакомы, но они знали меня.

Отныне я оставляю позади всю грусть и концентрируюсь на том, что я выжила, исцеляюсь и нахожу силы на это. Кажется, будто ты вернул мне голос. Сейчас рассвет, и еще дня не прошло, как я оказалась в этом странном доме, но уже чувствую, как ты вернул мне голос, Лиам.

Чтобы отогнать это чувство Саша рассмеялась – громко, даже развязно. Но этот смех оборвался, когда их взгляды вновь встретились – кажется, следователь был настроен серьезно. Неужели он не соврал, когда сказал, что она ему понравилась? Тогда пускай он видит, какая она. Пускай смотрит во все глаза.

Оказалось, что все было банально – уголовники раскинули банчишку, что-то не поделили, дошло до поножовщины. «Сугроб» положил двоих, прежде чем положили его. Точнее, не положили – истекая кровью, без шансов на выживание, он прошел пять кварталов.

Никаких совпадений здесь не было. С обоими мусорщиками начали происходить неприятные приключения ровно в тот момент, когда из их грузовика Прохоров (или его люди) вытащили обескровленный труп. И тот, кто эти приключения устраивал, готов был идти дальше по дороге смерти.

В маленькой квартирке пахло кровью. Ничего удивительного – прямо в центре единственной комнаты лежало тело женщины, в виске которой зияла окровавленная дыра, оставленная каким-то массивным предметом с острой кромкой. Один сильный удар, и все…

Белкин заставил себя посмотреть в глаза «дворнику». Прохоров не угрожал и не пытался красоваться. У Дмитрия сложилось впечатление, что «авторитету» что-то от него нужно. И нужно сильно. Настолько сильно, что он действительно бы вышел на него, если бы судьба подкинула этого мертвеца в мешке какому-то другому следователю.

Белкин уже некоторое время смотрел на вспоротый холщовый мешок, из которого выглядывали отдельные детали скрывавшегося там трупа. Обнаженное костистое мужское колено с небольшим количеством волос, окоченелая рука, стоявшая под почти прямым углом расслабленной кистью вверх. Бескровная бледная кожа навевала на Белкина странные ассоциации с мясным цехом.

— Мир не черно-белый, деточка, — заметила Альба, выходя из комнаты. — Он серый, и ты о том еще узнаешь.

Много лет у них было нечто общее: груз тысячелетнего одиночества, который они топили в вине, мимолетной любви и поисках опасности. Ни то, ни другое, ни третье не имело вкуса, страстности, не разжигало пламя, способное возникнуть лишь при жизни. Это их объединяло. Это их роднило. Однако теперь... Торн чувствовал: теперь все изменилось.

Должно быть, в этом и было главное отличие любви от чувственного наслаждения: готовность не только забрать чужое сердце, но и отдать свое.

Если я отдам тебе свое сердце, что ты с ним сделаешь? ... — Оберегать как зеницу ока, — тихо ответил он. — Ведь своего сердца у меня нет. — Он нежно провел ладонью по ее раскрасневшейся щеке. — Свое сердце я давно отдал тебе, Ева.

А что до прогулок под луной... Одиночество — это то, что мучит каждого в этом доме холодных сердец.

Торн взял в ладонь руку перепуганной Евы, мягко пожал, успокаивая. Это простое движение заставило ее вспомнить те клятвы, которые они принесли друг другу.

Рэм вздохнул, представляя, как хватает Луку за этот палец, заламывает его вниз и вставляет в одно место. Вздохнул, потому что не будет он этого делать. Потому что предателя ждало куда более серьезное наказание.

Рэм повернулся к залетным спиной и пошел обратной дорогой. Сильной вибрацией в напряженных мышцах излучая смертельную угрозу. Пусть только попробует кто-то остановить его окриком «Эй!», тут же последуют команда. Курганских разорвут на части прямо на месте.

Слух о том, что Рэм бросил вызов солнцевским, облетел всю округу, пацаны продолжали стекаться в подвал. Рэм не удивился, когда подошли еще двое. Но с трудом сдержал эмоции узнав в одном Астафия и Картоху. И эти подтянулись, как будто их кто-то звал. — Ну здравствуй, Рэм!

Викентий с удовольствием задушил бы Артамона как щенка. Но с кем тогда перспективный в общем-то рынок держать. Свято место пусто не бывает, освободившуюся вакансию вмиг займет какой-то Камень. Или уже занял. Артамон хоть и наглый жук, но место свое в целом знает. Он, конечно, сукин сын, но свой сукин сын.

Размахнуться Рэм не успевал, поэтому бросился в ноги, сгреб в охапку, оторвал противника от земли, а сила в руках медвежья, и на ногах он стоял крепко. Толчок, рывок, и вот уже бугай летит на землю затылком вниз.

Детина действительно ничего не понял, ему бы руку сначала вырвать из ладони Рэма, а он сразу лицом к противнику, думал, рука сама выскользнет из захвата. Как бы не так! Рэм хоть и в обычной пехоте служил, но в разведроте, да и раньше борьбой занимался.

За власть всегда приходится платить. Вопрос был только в том, какова эта цена и кто ее заплатит.

Каждому свое, любовь моя. Я предпочитаю ничем себя не обременять.

— Мне не нужен твой пиджак, — сказала Лира Грэйсону. — А мне нужно дать его тебе, — ответил Грэйсон. — Проявление рыцарства — это мой защитный механизм.

В игре, где одна подсказка ведет к другой, разгадка каждой головоломки должна указывать на место следующей.

Семья — это когда ты готов умереть за человека, будучи чертовски уверенным в том, что и он готов умереть за тебя. Это когда чувствуешь себя потерянным, когда наступают по-настоящему темные времена, но ты знаешь, что есть место и люди, к которым всегда можно прийти, с которым ты — одно целое.

Майор потерял счет выстрелам, поэтому извлек из пистолета магазин, проверить патроны. Там пусто! Придется убрать оружие и в дальнейшем довериться ножу, рукам и ногам. Отчасти так даже лучше. Эта пальба в помещении с воспламеняемыми и даже взрывоопасными материалами порядком нервировала.

Сверху, из офиса геолога-лаборанта, раздался подозрительный звук. Парни спрятались за оборудованием, и тут же по их укрытиям прошлась автоматная очередь. Началась бестолковая перестрелка: невидимый наемник не попадал в спецназовцев, а они – в него.

Взахлеб затрещали выстрелы, тонкий металл двери изрешетило. Кусаются, шакалы! Плотность огня очень высока: пули рикошетят, со свистом летят туда-сюда, осколки металла повсюду. Задело лампу под потолком и она повисла. Отрикошетившая пуля расцарапала Каржавину голень.

Ловушка. Парни это поняли тотчас, бегло оценив обстановку. Неясность заключалась в другом: откуда ждать нападения? Каржавин замер и поднял кулак. Отряд застыл. Николай посветил фонариком себе под ноги. Блеснула едва заметная леска, гостей ждала растяжка.