Глеб вернулся и снова спрыгнул в окоп. Бежать дальше, даже по подлеску, было опасно, а в планы Шубина не входило погибнуть, так и не установив, вышли ли немцы им в тыл и на правый фланг.

Не заботясь, что его могут увидеть, Глеб запустил в небо сигнальную ракету, предупреждая об опасности. Потом бросился в сторону подлеска и выскочил как раз в том месте, где стояли два орудийных расчета, прикрывающие фланги. – Разворачивай стволы! – крикнул он.

Глеб передал стоявшего немца Артемьеву, кивком приказал отвести его в сторону и убить, а сам, присел возле второго дозорного на корточки. – Вы не должны меня убивать. - испуганно залепетал немец. - Я все расскажу. Спрашивайте.

Убийца, поежившись от зябкого ветра, положил веревочную петлю в карман, немного постоял, поглядывая в разные стороны аллеи, потом стянул с мертвых рук меховые варежки, сунул их в карман; сорвал с головы убитой шапку и сунул ее за пазуху. Неловко, ступая в глубокий снег, выбрался из кустов.

В следующую секунду девушка почувствовала, как сильная широкая мужская ладонь плотно легла на ее рот, перекрыла дыхание. Широко открытыми глазами, наполненными ужасом, она увидела веревку, быстро захлестнувшую ее шею. Елена попыталась просунуть под петлю пальцы, но ничего не получилось: удавка стягивала шею все сильнее.

Майор Щелкунов замолкает и начинает про себя считать минуты, которые, по его мнению, требуются на изнасилование… Одна…. Три… Пять… Молчит и Зинаида, прокручивая в своей голове предполагаемые сцены насилия. Оба стоят и смотрят на глинистое дно оврага, где несколько дней назад произошло два страшных преступления.

От сильного удара навесной крючок вырвало вместе с гвоздями, входная дверь широко распахнулась. Громко стуча каблуками сапог, в избу вломились милиционеры. Наставили на Богомольцева и Козицкого пистолеты, а капитан Мансуров строго предупредил: - Даже не рыпайтесь. Не то сейчас время, чтобы цацкаться! Обоим шкуру продырявим!

Откуда-то резко потянуло сквозняком. Храмов кинулся за занавеску и увидел настежь раскрытое окно, за которым мелькала удаляющаяся спина парня, бежавшего через огород по направлению к соседскому двору. Оперуполномоченный тоже выскочил в окно и кинулся было за ним следом, да куда там!

Сержант заглянул в открытую дверь, откуда доносился плач, и увидел белокурую женщину лет тридцати, одетую в синий служебный халат, лежащую на топчане. Ее остекленевшие глаза смотрели куда-то вверх. Рядом с ней, у изголовья, стояла девочка лет шести, одетая в серое демисезонное пальтишко, и горько рыдала.

Но неподготовленный бунт длился всего несколько минут. Пулеметы на вышках стали захлебываться свинцом, рассекая толпу. Те, кто рвался к арсеналу, падали, сраженные в спину. Юноша с перевязанной головой, успевший схватить гранату, взорвал себя и двоих охранников — последний аккорд сопротивления.

Романчук чувствовал, что его начала бить нервная дрожь. И это не от предчувствия боя или атака. Так близко к исполнению своего самого горячего желания он еще не был. Спасти дочь! Он сейчас сможет это сделать, он сможет вырвать ее из лап нацистов! Никто не секунды не сомневался, все, как один, кивнули, соглашаясь с командиром.

Мужчина в черном пальто вытянул руку с пистолетом и навел его на старика. Расстояние до поляков было чуть больше, чем нужно для уверенной стрельбы, пограничник вышел из-за угла и быстрым шагом пошел к полякам. Человек в черном не успел выстрелить. Он даже чуть опустил руку, увидев незнакомца. Романчук, не вынимая руки из кармана дважды выстрелил через пальто.

Сашка не стал ждать, что немец обернется. Резким сильным ударом он впечатал булыжник в висок солдата, ясно расслышав хруст сломанных костей. Голова немца дернулась, стукнулась о боковое стекло, и враг обмяк. Рука, схватившаяся было за руль, медленно упала мертвецу на колено.

Канунников подполз к месту бойни. В воздухе стоял запах крови и пороха. Под кустом лежала кукла в нарядном белом платье с кружевами, забрызганными кровью. А та самая девочка, что молилась, теперь лежала на спине и смотрела в небо остекленевшими глазами. Саша накрыл ее лицо платком, но руки дрожали, а в голове мучительно билась мысль: «Я даже похоронить не смогу…»

Сашка лежал в кустах, стараясь не дышать. Смерть была близко, он ощущал ее, как тогда, еще в лагере. Немецкий отряд, прочесывавший окрестности в поисках партизан, шел методично, как машина: приклады били по кустам, сапоги давили хрустящий валежник.

Герасимов сбросил свою поклажу, перевел дыхание. Шлыков прижался с вещмешком к дереву, дышал, как загнанная лошадь. Немцы не собирались спускать это с рук. Несложно вычислить, куда побежали русские. Доносились отдаленные крики, снова захлопали выстрелы.

Пленник напрягся, забегали глаза. Шубин ударил в челюсть. Фельдфебель клацнул последними зубами и потерял сознание.

Граната сделала кувырок и упала в десяти метрах от разведчиков. Жар ударил в голову. Шубин повалился плашмя, заныли ребра. Ахнул Кошкин, упал ничком, потеряв пилотку.

Двое выпрыгнули из канавы, нарисовавшись в полный рост. Фактор неожиданности – на лицах, перекошенных от страха. Шлыков и Герасимов открыли огонь из пистолетов с глушителями.

Ситуация штатная, но пришлось понервничать. Отступать некуда – стоит податься обратно на горку, и за жизнь четырех разведчиков не дашь и ломаного гроша…

Красная Армия откатывалась, немцы проходили в день по тридцать-сорок километров, нанося фланговые удары, окружая части и целые соединения.

Он боялся ворочаться, делал вид, что спит. Если в группе предатель, то у него давно была возможность всех перебить, но он ею не воспользовался. Почему?

Лапа с сильными пальцами впилась майору в колено. Он ударил вторично, потом еще раз, давая выход вспышке ярости. Рука разжалась, упала на пол. Немец захрипел.

Одна из башен была черной от копоти, в кладке зияли дыры. Видимо, с «верхотуры» отстреливался пулеметчик, и усмирить его удалось только выстрелом из орудия.

Агент «Клест» был невыразителен, но имел запоминающийся взгляд. Средний рост, средний вес, обычное лицо, звание – штурмбанфюрер, но форму предпочитал не носить, будучи кабинетным работником.

Обстрел прекратился. Из леса на обратной стороне дороги доносились крики. Гитлеровские офицеры подгоняли свое войско.

Взрыв прогремел в тридцати метрах от приписанного к отделу «Виллиса». Старший лейтенант Зацепин вывернул баранку, проделал что-то неуловимое с рычагом. Американская машина взревела, съехала в кювет и заглохла.

Катерина с ненавистью посмотрела на Воловцова, что его, впрочем, ничуть не задело. Какая разница, как смотрят на судебного следователя допрашиваемые? Ведь в конечном итоге важны показания, а не проявление каких-то там симпатий или антипатий...

Поскольку начала она рано, то в своей профессии преуспела настолько, что знающие толк в телесных утехах мужчины предпочитали «отдыхать» непременно у нее. Катька-шоколадница охотно воплощала в жизнь самые невероятные и горячечные пожелания своих клиентов.

Согласно протоколов осмотра, труп лежал лицом к земле. На нем было осеннее драповое пальто, высокие кожаные ботинки с калошами, теплые суконные брюки, чесучовый пиджак и жилет из того же материала. Одежда нигде не была порвана, лишь запачкана в результате волочения трупа.

– Это я совершил все убийства в Третьем Лаврском проезде. И теперь нет мне прощения, – мужчина в драповом пальто шумно сглотнул и повесил голову, выражая всем своим видом сожаление и покорность. – Совесть меня заела!

Помимо изрубленных топором и исколотых, по вей видимости, ножом Анфисы Петровой и ее дочери Тамары, пристав обнаружил еще одну дочь Анфисы, Клавдию, шести лет, у которой было перерезано горло и исколото лицо, а также сына Петра двух лет, изрубленного едва ли не на куски.

Войдя в квартиру, Емельянов, и правда, увидел распластанную на полу окровавленную женщину, лежащую недалеко от входной кухонной двери. Это была квартирная хозяйка, двадцативосьмилетняя Анфиса Петрова. По всем признакам она была мертва.

Лялин проехал метров сто и остановился. Он взялся за ручку двери. Вита вытащила из сумочки пистолет: – Не выходи! Лялин удивленно посмотрел на нее: – Вита, это же ГАИ! – Не выходи, если хочешь жить.

Даша, не оглядываясь, зашла в парадную, а Моришаль еще минут пять стоял и смотрел на дверь. Может он надеялся, что Даша пригласит его к себе. Но девушке всегда нужен повод для этого, а на чай приглашать глупо. Примерно так думал немолодой француз, по уши влюбленный в русскую девушку. «Медовая ловушка» захлопнулась окончательно.

Даша вошла в кабинет. Той Даши, что была на кладбище, не было и в помине. Вошла, немного смущаясь, хорошенькая, тоненькая, как тростиночка, девушка с милой улыбкой. Болотников аж привстал. Даша подошла к нему поближе. – Здравствуйте, товарищ генерал! По вашему приказанию явилась!

Она резко присела, охранник автоматически нажал на спусковой крючок, пуля вылетела из пистолета с начальной скоростью примерно 600 метров в секунду, но Стелла среагировала вовремя, и пуля пролетела у нее над головой, разбив вазу, стоящую на полке. Стелла сделала кувырок и ударила охранника ногами в грудь, тот отлетел и, стукнувшись об косяк двери, свалился на пол…

Он протянул ей мобильник. Стелла резко снизу-вверх ударила его по руке, мобильник подлетел к потолку. Девушка с разворота ударила Сергея ногой и протянула руку, в которую через секунду упал мобильник. Сергей влетел в стену и, потеряв сознание, медленно сполз по ней.

Прошло еще десять минут, а Гофман всё не выходил из туалета. Телохранители начали беспокоиться. Они постучались в дверь и, когда никто им не ответил, ворвались внутрь. На полу около унитаза лежал мёртвый Гофман. Из раны торчала рукоятка острозаточенного напильника. Он был убит ударом острого предмета прямо в сердце, среди профессионалов такой удар называется «укус шершня».

Кто перестал удивляться, тот перестал любить, а перестал любить - считай, у тебя и жизни нет, а у кого жизни нет, Дуглас, дружище, - тот, считай, сошел в могилу.

- Любовь плохо влияет на вестибулярный аппарат, - сказал отец. - От этого девушки падают прямиком в мужские объятия. Уж -то знаю. Меня чуть не раздавила одна молодая особа.

Нужно видеть, слышать, чувствовать, трогать, нюхать, удивляться - и любить. Вытяни руки. Господь дал тебе их целых семь. Правую и левую, а вдобавок еще нос, рот, глаза, уши, кожу. Кто перестал удивляться, тот перестал любить, а перестал любить - считай, у тебя и жизни нет, а у кого жизни нет, Дуглас, дружище, - тот, считай, сошел в могилу.

- А вы когда-нибудь читаете книги, которые сжигаете? - Это карается законом.

Я сожгу еще больше мостов, чтобы попробовать построить что-то с тобой, Саммер. Дай мне шанс.

Ты перестанешь беспокоиться о том, что все остальные думают о тебе или чего хотят от тебя. И будешь просто порхать по миру. Хоть раз в жизни побудешь эгоисткой. Бери то, что ты хочешь, и перестань чувствовать себя виноватой. Поверь мне, чувство вины съест тебя заживо.

Я вдруг понял, что мне на самом деле все равно, что подумают люди, если это касается тебя.

Ты — вот что имеет значение.

Мы выбираем друг друга. Находим друг друга. Проявляемся друг для друга. И все в этом моменте безупречно.

Мы с ней подобны двойным звездам, застрявшим на одной орбите, притянутым друг к другу силой, которую мы не в состоянии увидеть или осознать — только почувствовать.

Когда вечером ложишься в кровать с тарелкой, на которой лежит гора всего вкусненького, включаешь сериальчик и начинаешь с аппетитом есть, ни один Барсик не станет говорить про крошки в кровати, не напомнит про диету. Нет, кот сядет рядом и начнет радостно жрать с тобой из одной посуды.