– Эй, а ты почему ко мне на «ты» обращаешься? – Сейчас это важно? «Она права, сейчас это неважно». – Э-э-э… хорошо. Я твой… – Папа?

Ничего передавать я не собирался. В этом конверте признание, что мой дед убил человека. Мой дед, которого я любил больше всех! Я, может, и сам бы убил того человека, если бы он поступил с моим сыном так же.

Я встал и решил направиться домой, как вдруг услышал осторожные шаги. Они приближались ко мне и на шаги Адама не были похожи. Я стал вглядываться во тьму, пока не узнал знакомый силуэт. Это был тот, кто шел за нами сквозь мрак и вторил нашим шагам.

Я передал ключ инспектору, и нам с Адамом разрешили подняться, но в комнату входить запретили. На верхней площадке лестницы, когда инспектор отворил дверь, в горле моём дыханье застряло. Гарпуна в шее Кампиона не было!

Натан Тернер разогнулся, почесал затылок. С досадой произнес: — Он мертв часа два, не меньше. Дед прикрыл рот рукой, взгляд завис на страшной стреле, что прошла сквозь его друга.

В круглой маячной комнате, прислонившись спиной к центральному столбу, сидел на полу Рэй Кампион. В его шее сбоку, где проходит сонная артерия, торчал хвост зубчатого гарпуна.

Как бы мы ни хотели, но следы от уколов на левой руке Джозефа было ни за что не скрыть, и теперь об этом узнают все — о том, как Джозеф погубил сам себя.

– Ты хочешь сказать, что трудно разорвать связи с преступным миром? – Нет, нет, кое-что более важное. Вспомни все задания, за которые ты брался, все, что ты делал. Все это были очень плохие поступки, я в этом уверена. Ты отбирал чужие вещи, ты забирал чужие жизни. И ты действительно думаешь, что человек может просто смыть свое прошлое, нажав кнопку «Перезагрузка» и начав жизнь сначала?

На соседней боковой улочке кто-то вдруг окликает меня: – Извините, эй, с вами всё в порядке? Я оборачиваюсь и вижу ту самую женщину, которую мы едва не сбили. Она выглядит взволнованной. Затем я замечаю в ее руке нож. Она бросается на меня, делая выпады. Моя голова раскалывается от боли после удара о дверь машины, но я все еще могу двигаться быстрее, чем она…

– Мне правда жаль. – Извинения, которые Жук-носорог приносит насекомым, – это больше, чем он когда-либо говорил кому-либо из убитых им людей. К его удивлению, на глаза у него наворачиваются слезы.

– Кажется, есть кто-то, кто собирается сделать вам операцию, – в своей обычной бесстрастной манере сообщил врач. Разумеется, и на этот раз, говоря об «операции», он вовсе не имел в виду полезную для здоровья медицинскую процедуру. – Вам что-нибудь известно про Шершня?

– Это не так… – Мужчина вновь бросается на него, и Жук-носорог отступает, как тореадор перед быком. Взрывотехник пытается его обойти. – Почему ты не прикончил меня сразу после того, как вырубил электрошоком? – А-а, – отвечает Жук-носорог, контролируя свое дыхание и ни на секунду не сводя глаз со своей цели. – Мне не нравится убивать тех, кто не может дать сдачи. Лучше, когда всё по справедливости.

Если его цель – «злокачественная опухоль», то есть другой профессионал, и если он сможет предотвратить взрыв, в котором погибнет много людей, груз, который ляжет на его совесть, будет гораздо легче.

Никто и никогда не переубедит меня отказаться от тебя. Если придется ждать сотни лет, я готов. Готов вытерпеть все, зная, что ты станешь моей. Что вся нежность, любовь и страсть, которые скрываешь, достанутся только мне.

Не задавай вопросы, на которые не хочешь знать ответ.

Каждый одинокий человек, скрывающийся за маской равнодушия, в душе мечтает встретить того, кто сможет принять и полюбить его таким, какой он есть.

Я готов умереть от ран, которые ты можешь нанести. Но молю лишь об одном — всегда возвращайся ко мне. Возвращайся домой.

Ты управляешь пламенем, а не оно тобой.

Смерть покарает каждого.

Ник отозвался на поцелуй, и по всему телу у меня разлилось сладостное тепло. Даже если бы сейчас пошёл снег, я бы не заметила. В это мгновение для меня не существовало ничего, кроме безмолвного леса, лимонного аромата мармелада и мягких губ Никиты.

Как легко принять дружеское отношение к себе за нечто большее, а поцелуй — за клятву в любви. Не прошло и пяти минут, а я уже построила воздушный замок и принялась облагораживать помещения внутри.

— Пообещай мне кое-что, ладно? Осторожно кивнула, чуть надавив подбородком на плечо отца. — Береги себя. И я пообещала, не представляя, как скоро нарушу слово.

У жизни всегда свои планы, вне зависимости от того, чего человеку хочется.

Я постаралась улыбнуться в ответ, как можно естественнее, но отражение в очках преподавателя мягко намекнуло, что ничего не вышло.

Когда мы уезжаем, вместо нас всегда возвращается домой кто-то другой.

– Доброе! – эхом отозвалась Кристина и потянула руку к моей разбитой скуле. На сей раз я перехватил ее ладошку и прижал к своей щеке. – Ты мой подорожник, – вновь улыбнулся я. – Таких комплиментов мне еще никто не делал, – тихо рассмеялась Кристина. – Расскажешь, как все произошло?

Тут лучшее в мире море и лучшие в мире звезды, понимаешь? Скоро ты сам в этом убедишься. И разве можно променять такое богатство на что-то другое?

– Как бы там ни было, мне бы хотелось стать чьей-то музой, – вдруг важно заявила Женька. – Изменить чью-то жизнь... – Ты-то изменишь, – улыбаясь, пообещал я Женьке. – Будь в этом уверена.

Разве, живя у самого моря, могут появляться дурные мысли?

Ты лучшее, что со мной должно случиться.

– Какое это имеет значение? – Такое, – сказал Лео, широко расставив руки, – что кто-то сделал это. Кто-то здесь убил его. Кто-то, кто сейчас ходит по музею. Ты, я, Рейчел, Мойра. И ты отказываешься это видеть.

Имей в виду, дочь моя, что я посылаю тебе эти карты, опасаясь, что они не только покажут тебе будущее, но и сделают его неотвратимым. Ты должна быть к этому готова, должна принять это. И да совпадут твои желания с волей карт, ибо царствовать будет только один.

Отчасти я понимала: будет лучше игнорировать то, что я видела и слышала в тот день, выстроить барьер между собой и Лео, Рейчел, Патриком. Между миром музея и тем, что мне было нужно для достижения цели – поступления в аспирантуру, жизни за пределами Уолла-Уолла. В вопросе Лео содержался намек, который начал беспокоить и меня: «Почему ты вмешиваешься в наш мир?»

– Она не нападет на тебя. – Знаю. Хотя я не могла сказать этого с уверенностью. Было что-то такое в вещах, находившихся в Клойстерсе – произведениях искусства, даже цветах, – что наводило на мысль, будто они могут ожить.

– Ты можешь разобрать эти слова? – спросила Рейчел, проследив за моим взглядом. – Regno, – прочитала она, указывая на фигуру на вершине колеса. – «Я царствую», – рефлекторно отозвалась я. Она кивнула. – Regnavi. – «Я царствовал». – Sum sine regno. – «Я без царства». – Regnabo. – «Я буду царствовать».

Какой-то мужчина, приложив обе ладони раструбом к стеклу, смотрел на нас. Он встретился со мной взглядом, затем толкнул дверь и вошел, наклонившись, чтобы не удариться головой о верхнюю часть рамы. – Патрик, будьте добры, подождите немного. Мне нужно разобраться с этим. «Этим» была я.

Нельзя управлять машиной вдвоем. Нельзя приехать в два разных пункта назначения, сидя в одном транспорте. Нельзя прожить две жизни.

У идеальной маски есть один огромный минус — ее вес. С каждым днем он становится все больше, и в конце концов ты показываешь истинное лицо.

Влюбленность всех делает глупыми, это давно известный факт. Но если не придавать ему слишком много значения, то очень скоро ты найдешь радость в этой глупости.

Принятие себя — это разрешение. Разрешение ошибаться, выбирать то, что для тебя по-настоящему важно, быть счастливым без оглядки, быть неудобной, странной… просто живой.

Она точно ошибка природы, которую не хочется исправлять. Баг, приносящий дурное удовольствие. Ты не знаешь, откуда он взялся, и удалить не можешь. Он часть программы, написанной для тебя и о тебе.

Главное правило матерых обманщиков — лучшая ложь та, которая когда-то была правдой.

Я хотела, чтобы ты узнала меня. Мы с тобой упустили так много времени, но я молюсь, чтобы письма, которые я писала тебе много лет, — они в этих коробках — помогли нам кое-что наверстать. Я разложила их по датам, так что можешь начать с самого начала.

Библиотека — это особый мир с собственным неповторимым ритмом: стук твердых переплетов, когда книги складывают в стопки и расставляют по полкам; щелчки печати, проставляемой в читательских формулярах; читатели, которые на цыпочках ходят от стеллажа к стеллажу и теряют счет времени.

Мне тридцать пять. Это должна быть тринадцатая глава моей жизни — а может быть, даже шестнадцатая. Но почему-то я чувствую себя так, словно меня катапультировали обратно, в самое начало, или, что еще хуже, заставили кропотливо переписывать все.

Путь добра - это вечная жертва. Кто согласится выбирать, кому жить - новорождённому ребёнку или сотне взрослых? Кто может сделать такой выбор и взять ответственность на себя? Если каждая секунда промедления - это смерть? Добро - это не защищать овечек от волков, волки тоже голодны. Это не ореол святости в белоснежном храме. Добро - это тяжелейший выбор, вечный баланс на грани.

Свет, Тьма, Время и Судьба. Они дали им другие имена, но суть уловили верно – Светоч, Хитрец, Карательница и Безликий. Два прародителя вечной борьбы, судья и неизвестность.

Что наша жизнь как не вечная попытка стать сильнее?

Недомолвки могут резать гораздо острее, чем явная ложь.

Сгустившийся мрак не так пугает, если взять его в руку.