– А это еще что за пятно? – спросила женщина в форме. Оба фонарика теперь нацелились на ее куртку. – По-моему, это кровь. – Нет, – попыталась объяснить Тео. – Это грязь… Но это была не грязь. Грязь выглядит совсем по-другому. И пахнет совсем по-другому. И тут она кое-что вспомнила. Вспомнила… большое пятно крови. – Мисс, – произнес коп мужского пола. – Нам нужно, чтобы вы прошли с нами.

– Гм… Я хотела бы сделать здесь маникюр… Это заведение мне порекомендовала подруга. – Ну, – ответила Барбара, – обычно ногтями у нас занимается Джемма, но у нее на сегодня все расписано. Могу и я вас принять, если хотите. Или вы можете записаться на… – Нет… Я надеялась, что их сделает Теодора. Стразы со стуком разлетелись по столу, а Джемма принялась неловко нащупывать выпавший пинцет.

— Кто ты? — хрипло спрашивает он. Кто я? Странный вопрос от подобного чудовища. — Твоя смерть, — с безумной улыбкой сообщаю я.

— Твое будущее выйдет таким, каким ты сама его создашь. Если останешься со мной, я на каждом шагу буду помогать тебе бороться за осуществление всех твоих мечтаний. Если решишь, что твоя судьба — кто-то другой, я, несмотря на боль, отойду в сторону.

— Даже вампиры, читающие будущее по чьей-то крови, всегда говорят, что в любом случае каждый сам делает выбор в зависимости от того, что творится у него на сердце.

В этом темном мире бесконечной ночи мы имеем право на сладкие запретные мечты.

— И что мне с тобой делать? — Любить меня вечно? — сами собой двигаются мои губы. — Осторожнее с желаниями. Я ведь могу и согласиться.

— Ты — воплощение муки и соблазна, сила и могущество, проклятие и спасение, запертые в женском теле, которое следовало бы запретить.

Хёнгён спокойно смотрела на «Мармеладного боба», впившегося руками в ее шею. Глаза его были затуманены, капилляры в них полопались. Мужчина еще больше злился от того, что она не реагировала на происходящее. Оскал на лице был на самом деле признаком страха, а не злости. Она уже видела такое раньше.

Она сидела в темной комнате и аккуратно, с трепетным почтением листала книгу. Читала слова, которые и без того знала наизусть. Нет, она права. «Мармеладный боб» ошибается, и это нельзя оставить без внимания. Книга может быть только у одного человека. Так и должно быть. Она права.

Однажды я увижу, как эти дома будут разрушены. Как и весь мир, пожалуй. Вокруг меня продолжают происходить изменения, и грусть в сердце с каждым разом все больше затирается. Я разучился привязываться к вещам и людям. Долгая жизнь подразумевает умение забывать.

В глазах дамы не читалось ровным счетом никаких эмоций. Даже на камни некоторые смотрят с большей теплотой. По изгибу рождественской сладости стекала кровь, но и это не нарушало душевного равновесия женщины. Она с легкостью закинула карамельную трость на плечо, словно это была клюшка для игры в гольф, и, замахнувшись, несколько раз ударила безжизненное тело.

Стены были изрисованы чем-то красным. На полу красовалась пентаграмма, на концах которой лежали мармеладки: была и в форме звезды, и в форме боба, акулы, яичницы… Ёнду, словно в трансе, повторял: «Мне нужна книга. Без нее ничего не вышло. Если б только у меня была книга…»

Руки, ноги, плечи и голова Чжуа текли, как сироп из французского тоста, и обволакивали собой маму. Разъединить их теперь было бы сложнее, чем достать карамель из стеклянной банки после жаркого лета. Тело женщины начало неестественно светиться, а колени подкосились, словно все кости растворились.

На заснеженном плацу кто-то стоял. Стоял жутко и неподвижно. В фигуре было что-то неестественное. «Снег!» — пронеслось у него в голове. Как бы густо тот ни шел, за фигурой должна была тянуться цепочка следов! Но ее не было.

Церковь стояла у самого обрыва, казалось, готовая рухнуть под натиском стихии и времени. Рядом с ней возвышались серые, покрытые лишайником могучие валуны, непонятно какими усилиями здесь поставленные.

Сегодня утром я отдал приказ проверить особняк. Внутри было пусто. Восемь людей, вошедших в него, включая нашего знакомца, словно исчезли с лица земли.

Ему нравилось, как в погожие летние деньки солнечный свет, льющийся из витражных окон, освещает огромные, уходящие к высокому потолку шкафы.

Там, впереди, среди заросших густым лесом холмов, приютился городок, упрямо карабкающийся вверх по отвесным скалам. Над городом нависал утес, увенчанный исполинскими валунами и старой деревянной церковью.

— Я проверил и выяснил, что ровно здесь проходит граница между парком людей и отводящими взгляд заклинаниями Академии. И здесь везде следы теней. Печати уже восстанавливают. Тела забирать? — Да. Что думаешь? — обращается Николай к Кириллу. — Чертовщина какая-то. Вскрытые печати, похищенные студенты. И сейчас будто кто-то это сделал нарочно.

— В этом мире всё можно разрушить и разбить на осколки. Любую силу, любое чувство можно снести до основания и обнажить до скелета. А потом раскрошить и его. И маги — не исключение, — в его словах звучит печаль, и в ней чудится что-то настолько личное, что по коже бегут мурашки.

— Иногда они приходят тьмой. Звучат голосами. Уводят за собой. Проникают в вас. И сопротивляться почти невозможно. Тьма не позволяет сосредоточиться. Держит, тянет назад, в своё хищное нутро. Нечто втягивает воздух прямо рядом с Кристиной, обдаёт ледяным дыханием. — Призывайте бури, ветер, водопады, заставляйте катиться камни. Потому что если они вас схватят, то отравят и выпьют.

Записка ждёт на столе. Как и многие до неё, та придавлена картонным стаканчиком с кофе — правда, в этот раз с эмблемой русалки, а под крышечкой прячется запах корицы и уже осевшая пенка капучино. Записка нацарапана быстрой рукой и неровным почерком, на желтоватой бумаге, будто на обрывке пергамента. Без подписи, как и все те, что были до неё. Всего несколько слов: «Держись подальше от башни».

...Сюзанна также обладает даром провидения — тот течет в её крови вместе с водой и воздухом. И каждый раз она предлагает заглянуть в будущее Кирилла. Тот вежливо отказывается. У него впереди только огонь и вьющиеся тени. Никогда ему не обрести тот покой, который царит в доме Саши и Сюзанны: птицы и художника. Кирилл несёт в себе лишь хаос и пепел, который остаётся после всех костров.

Для Николая Москва вот такая. Шумная, с рокотом машин и поездов, в вечном движении, с искрами, что сыпятся с рельсов, с запахом сварки, и в этом тоже есть своя стихия: самого мегаполиса. А магия — невидимый инструмент, по какой-то неведомой причине доступный только некоторым. И жители Москвы вовсе не догадываются, что каждый день по городу рассыпаются стражи, чтобы уберечь их от опасности…

Он отстранился и посмотрел мне в глаза, точно спрашивая разрешения. Его взгляд потемнел. Я разглядывала его губы, удивляясь, какими мягкими они были. Меня тянуло к ним. Тянуло узнать их вкус и навсегда запомнить.

Сила — это порой не только дар, но и проклятье, носитель которого способен, спасая сотни, уничтожить десятки тысяч.

Наверное, повзрослеть и значило наконец научиться принимать тяжелые решения, из раза в раз проверяя свой моральный компас на точность.

Иногда все, что человеку нужно — это чтобы в него поверил кто-то еще.

«Мой на короткий срок» звучало намного лучше, чем «никогда не будет моим».

Быть чудовищем просто. Достаточно только поддаться порыву. Сохранить в себе человека — это уже совсем другая история.

Светлая нить слегка дрожала, и стажеру стало казаться, что он ощущает вибрацию мироздания. Слышит его тихое жужжание. Видит колебание вселенной. Юноша будто очутился в глубине загадочного механизма, стал его частью, маленькой шестеренкой, винтиком, от которой, тем не менее, зависит работа всей гигантской машины под названием Мирѣ.

— Возьмите себя в руки, друг мой, во-первых, вы маг, а не размазня. А во-вторых, время действовать, а не лить слезы, — и Игнат Исаакович шагнул к переходному зеркалу, висящему на стене. Несколько пасов, и по ту сторону, задрожав, появилась улица. Заснеженные дома, спешащие по своим делам прохожие, кошка, распушившая хвост и устроившаяся ровно напротив зеркала.

— О как ты завернул, «низшие слои»! Так и говори, лазали с дуру в трущобы, так ведь? — Игнат хлопнул по колену. — Так, а откуда вы… — замялся Митя. — Откуда, — передразнил его Игнат и, тут же став серьезным, добавил: — помни, Дмитрий, что у Зеркальщиков всюду есть свои глаза и уши, даже там, где нет отражений, всегда найдутся блики.

Он даже хотел возмутится, но тут в комнату заглянул Пахом и, будто не чувствуя разразившейся в этих стенах грозы, поинтересовался: — Чай вам, сударыня, с мятой али с малиной подавать? Катерина удивленно взглянула на денщика и, шумно вздохнув, прошептала: — С коньяком, Пахом. Да смотри, не жадничай.

— Митенька, у нас что, пожар? Митя, увидев начальника едва не расплакался от радости, но все же справился и коротко шепнул в ответ, тыча в сторону своего кабинета: — Хуже, Игнат Исаакович, хуже. У нас ревизор!

— Как же вы могли причинить вред человеку, девушке?! А заповеди Зеркальщика — «не убий»?! Я считал, что вы их чтите! А ведь еще и Агриппину пытались подставить — конечно, вы, как старший маг, наверняка имеете возможность попасть в тот чуланчик. Эх, Игнат Исаакович! — Дмитрий, ты дурак? Митя обмер.

Лейла, особо не церемонясь, вытолкала в салон перепуганных бортпроводников. У нее был компактный узи, больше подходящий для хрупкой женщины, чем громоздкий Калашников. Эта двадцатипятилетняя женщина, выглядевшая гораздо моложе своих лет, наводила ужас на пассажиров. Восточное скуластое лицо с широко распахнутыми глазами казалось пылало гневом.

Ситуацию спас напарник. Палестинец, юркий как пустынная ящерица, бросил автомат, подхватил мешок и в прыжке ловко закинул его в пролом, как баскетбольный мяч в корзину. Двухочковый бросок удался. Они тут же побежали прочь. За спиной наконец то раздался глухой взрыв, крыша строения сначала приподнялась, а потом рухнула, похоронив под собой оборудование.

С ходу завязалась перестрелка. Времени на прорыв через заслон и подрыв двери уже не было. Трое палестинцев открыли шквальный огонь, создавая видимость атаки и тем самым отвлекая основные силы на себя, а Юрген вместе с напарником метнулись к постройке с другой стороны.

Палестинец только в самый последний момент сумел заметить, как блеснуло лезвие выкидного ножа. Он рефлекторно сумел сдвинуть предохранитель, но сильный и точный удар стального лезвия в солнечное сплетение оборвал его жизнь. Советский разведчик подхватил выпавший из ослабевших рук насильника автомат.

Батый уже расстегнул верхний карман рубашки, чтобы достать шифровку, как вдруг наткнулся на взгляд коменданта, который тот бросил на нелегала, прежде чем скрыться за дверью. Буквально на мгновение холодный внимательный прищур матерого террориста. Рука разведчика замерла.

Уже на середине полосы препятствий Батый быстро понял, что теряет физическую форму. Едкий пот заливал лицо, сердце вышибало изнутри ребра, а горячий воздух обжигал ссохшуюся гортань. Утешало лишь то, что Али, видя его медлительность, отринет свои подозрения. Однако и показывать себя полным мешком нельзя.

— Разве ж стоило оно того, чтоб сто лет себя и других мучить? — Любовь всего стоит…

Но княжьему сыну и хотеть-то много не положено. Вместо мечтаний есть долг, обязанности.

Всякое решение, даже злое, все равно приведет к добру.

— Сперва они клянутся в любви, говорят, что не могут без нас, что мы их вдохновляем и придаем сил. А потом — забывают.

Раз с нечистью спутаешься — навсегда тебя к себе привяжет.

— Я клятву дала — я ее держу. Не то что те, кто пытаются угодить всем и каждому, а в конце концов теряют и голос свой, и сердце.

— Не думаю, что я нравлюсь ей. Поэтому не хочу завлекать ни деньгами, ни подарками… Химия либо есть, либо ее нет. Настоящую любовь не купишь.