— Если вы строите эмоциональный замок в этой сцене, — сказал Мартин, снова привлекая мое внимание, — основой должна быть любовь. Разрушение любви — первый этаж. Наверху — безумие.

Порой из-за любви люди готовы на самые нелогичные поступки и самопожертвование.

Любовь — это и про разговоры, и про поцелуи. И про объятия, и про взаимопонимание, и про то, как засыпаешь и просыпаешься с мыслью об одном человеке. Любовь — это вообще про все.

Можно долго скитаться в поисках счастья и даже не догадываются, что любовь живет с тобой совсем рядом, на одной улице.

Иногда некоторые вещи не происходит просто потому, что им не суждено произойти. Сколько бы ты не смотрел на падающие звезды, Загадывай желание, не скрещивал пальцы, не молился, не кидал монетки в море, ни «сжигал» свою мечту в бокале шампанским на Новый год... Ничего не забывается просто потому, что не судьба. Нужно принять это как данность и жить дальше.

Для некоторых любовь — единственное спасение и смысл жить.

– Я хочу пиццу! – выкрикнула Ода и проткнула пузырь указательным пальцем. ШЛЁП! В её руках появилась дымящаяся лепёшка. – Ой, не-е-ет! – Ода скривилась. – Она с грибами! – Эй, мадам, ты ещё и недовольна! – Мэджик сердито надул губы. – Я тут стараюсь, трачу силы – а ты только фыркаешь! Надо точнее загадывать желание.

Немо удивлённо вскинул брови: – Ты мальчик? – Я единорог, приятель! Неужели не видишь? – Единорог сдул со лба волосы и скосил глаза на свой рог. – Вижу, конечно, но я думал, что все единороги – девочки. – Почему? С чего ты взял? – Мэджик оскалил зубы. – Ну, из-за блёсток и вообще. – Эй! – Единорог помрачнел. – Где это написано, что мальчики не любят блёстки? Лично я люблю блестки!

Ода с любопытством ходила вокруг посылки, разглядывая её. На усыпанной блёстками оберточной бумаге крупными буквами было написано "НЕ ОТКРЫВАТЬ!" А ниже "МАГИЯ!".

– «Лучше б умерла Алисия»? Ничего себе! – Так он и сказал. – И Алисия это слышала? – Конечно! А потом шепнула мне: «Он убил меня. Папа только что убил меня». Никогда не забуду ее слов!

Мужчина в темном снова там. Он появился сразу после того, как Габриэль уехал на работу. Я принимала душ и увидела жуткую фигуру из окна ванной. Сегодня он расположился поближе к дому, возле автобусной остановки, – словно в ожидании транспорта. Интересно, кого этот тип пытается одурачить? Я быстро оделась и пошла на кухню: из того окна лучше видно. Однако мужчина исчез.

Почему мама так поступила? Этого я уже никогда не узнаю. Раньше я думала, что мама хотела совершить самоубийство. А теперь расцениваю ее поступок как попытку убийства. Ведь, помимо мамы, в салоне машины находилась еще и я. А может, она собиралась убить только меня, а не нас обеих? Впрочем, нет. Это уже слишком. С чего бы ей желать смерти собственной дочери?

Как же я ошибался! Тогда я еще не знал этого, но было уже поздно: образ отца прочно засел внутри меня. Я внедрил его в себя, спрятав в области бессознательного. Куда бы я ни бежал, я нес его с собой. В голове звучал адский, неумолимый хор из размноженных голосов отца: «Бестолочь! Позор! Ничтожество!».

Я – Тео Фабер. Мне сорок два года. Судебным психотерапевтом я стал из-за того, что крупно облажался. И это чистая правда, хотя, конечно же, это не то, о чем я говорил на собеседовании.

Это казалось единственным логичным объяснением всего случившегося. Иначе зачем ей связывать любимого супруга и стрелять ему в лицо в упор? И чтобы после такого не было раскаяния и объяснений? Она вообще не говорит. Сумасшедшая, не иначе.

Ганнибал способен одновременно следовать нескольким ходам мысли, не отвлекаясь ни от одного из них, и один из таких ходов всегда избирается им для собственного развлечения.

Мой мир – мир Хиросимы – вспыхнул и исчез в одно мгновение. Твой мир тоже был вырван из твоих рук. Теперь у нас с тобой есть мир, который мы творим сами – вместе. В этот самый момент. В этой самой комнате.

Лицо Ганнибала было поразительно неподвижным, жили только глаза; ему казалось, что вокруг всего, что он видит, возник красный ореол.

Ганнибал Лектер, последний потомок древнего рода, стоял в замке своего детства, вглядываясь в пустую раму от картины, и понимал, что он одновременно и потомок этого рода и не потомок этого рода.

Он вздрогнул и затих – так умирает птица.

В комнате стало жарко. Дым. Огонь. То, чего она боялась больше всего на свете. Огонь. Все, что угодно, только не огонь. Лучше умереть от выстрела.

Да, он с Драконом – одно целое, но где гарантия, что Дракон погибнет вместе с ним? А если все-таки двое: он и Дракон? А вдруг тот уцелеет? Где гарантия, что, уцелев, Дракон не тронет его?

Грэм пытался влезть в шкуру Дракона. Он силился разглядеть его сквозь слепящий блеск предметного стекла микроскопа и лабораторных пробирок, увидеть его очертания сквозь сухие строчки полицейских протоколов, представить его лицо в извилистых линиях папиллярного узора. Старался как мог.

Если вы дилетант, то кто же тогда специалист? Разве не вы поймали меня тогда, а, Уилл? Вы хоть сами-то знаете, как это у вас получилось?

Грэм чувствовал себя человеком, взбирающимся все выше и выше в крохотном вагончике американских горок. Вот вагончик замер на головокружительной высоте, и, перед тем как соскользнуть вниз, Грэм сказал вслух: – Придется повидаться с Лектером.

Мы впустую тратим жизнь, говорил Джефферис, бегая по кругу, мы все прикованы, будто лошади к железному колышку на лугу.

В лесу Найт больше полагался на слух, чем на зрение. И со временем его слух стал очень острым.

Он настолько превысил известный психический и ментальный предел, что поставил под вопрос наши привычные границы возможного.

Государства, внезапно возникшие, как и все то в природе, что быстро произрастает, не могут иметь настолько прочных корней, чтобы не быть опрокинутыми первой же бурей.

Ничто не внушает такого уважения к государю, как великие дела и необычайность проявляемых им свойств.

Труднее всего избежать славы жестокого новому государю, ибо новые государства полны опасностей.

Дети должны понять, что в послушании родителям скрыта их собственная польза - так, чтобы слушаться их с радостью и свбодно двигаться в духоном пространстве.

На вопрос, почему Бог не устраивает, чтобы подбирались такие супружеские пары, которые вели бы истинно духовную жизнь, старец Паисий Святогорец ответил: "Бало бы еще лучше, если бы не было диавола."

Сколь благ происходит из того, что нет раздоров у жены с мужем, и сколько зол бывает, когда они ссоряться... Никакое благоденствие не может радовать мужа и жену, если они в раздоре друг с другом.

На самом деле одной из самых сильных мышц человеческого тела является большая ягодичная мышца. Но только взгляните на нее: у некоторыз из вас даже появятся слезы на глазах. Почему такая важная мышца часто оказывается дряблой?

Почему важно осуществлять оптимальное движение тела и всех его частей? Потому что наличие оптимального движения у человека свидетельствует о высоком уровне работы нервной системы, о том, что ваш организм адаптирован ко всем внешним воздействиям: эмоциональным, химическим, механическим.

Оптимальное движение выполняется в соответствии с законами биомеханики и рефлекторной деятельности нервной системы, поэтому для его реализации тратится меньше всего энергии.

Правильная биомеханика: во время ходьбы глаза должны смотреть вперед, при этом боковым зрением оценивать ситуацию вокруг. Ошибка: пациент при ходьбе смотрит вниз, поскольку нарушена координация движений при ходьбе.

В кинезиологии есть специальные методики для определения способности к творчеству, к энергетическим процессам, дыхательным процессам, координации движений. Если нарушается координация, страдает память из-за ухудшения кровоснабжения головного мозга.

Уильям медленно, сантиметр за сантиметром, изучал мое тело, будто пытался понять, настоящая я или всего лишь морок.

Смогла ли она простить и принять мою долю? Поняла бы она меня, зная, что все это делаю ради хрупкой надежды заслужить ее любовь?

И да, морских дев создала Персефона, а не какая-то там любовь. Достаточно прозаично.

Тот вечер внес ясность, и я изменилась — стала ненавистной к любым человеческим чувствам, лишенной сострадания и жалости. Единственное, что у меня было — это желание стать той, кем я поистине являлась, не боясь осуждения.

Все, что я делал и делаю, — лишь для того, чтобы она полюбила меня, стала моей. Она сказала, что есть место, где Эмилия сможет меня полюбить. Мне нужно лишь найти его. Моих чувств хватит на двоих. Не лишай меня последней надежды, останавливая и разрушая все своей любовью, которую я никогда не заслужу.

Даже самое безопасное место может стать логовом врага, если действиями движет любовь или жажда власти.

Позади звенели встревоженные ветром индейские ветерки и сплетали свои перья ловцы снов, перестукивая бусинками, но Эмили видела перед собой только маску, забрызганную кровью, и гибкое, как у пумы, тело, с кошачьей мягкостью движущееся под чёрной одеждой. Она готова была спорить, что, если снимет маску, под ней окажется пустота.

— Видишь ли, мне нужно любить кого-то, — тихо сказал он, — кого-то хорошего. Чтобы не думать, что этот мир окончательно свихнулся и прогнил. Он погладил меня по волосам. И стало страшно, потому что этот человек делал то, что хотел, с тем, с кем хотел. Он не слушал и не слышал меня, он всё решил уже давно. Он преследовал меня, наблюдал, жаждал быть рядом.

Он знал: что посеешь, то и пожнёшь, и терпеливо пожинал одну неудачу за другой, которые сеяли он и другие такие, как он. Единственное, что не мог найти так долго и что отыскал сейчас — своё предназначение. Оказывается, кто-то в этом мире рождён, чтобы убивать. И это нормально. Это такое же дело, как любое другое, не лучше и не хуже.

— Я ничего не сделала. Умоляю. Я никому не сделала ничего плохого. — Знаю, детка, — прошептал он. В чёрной тени прорезей маски я увидела его глаза. Не могла различить, какого они цвета, но видела только их лихорадочный холодный блеск. — Знаю. Ты хорошая девочка. Даже слишком, Лесли. Я пришёл сказать, что ты мне нравишься. До такой степени, что я хотел бы убить тебя просто так. Понимаешь?

— Ты будто из фильма Уэса Крейвена, детка, — улыбнулась Кейси и взглянула в окно на внутренний дворик. — Я даже не стараюсь, детка. Я и впрямь оттуда.