«Лю Луань… — мысленно обратился Вэй Лун к ней, до боли сжав зубы. — Не думай, что сможешь убежать на пик заклинателей. Твоя жизнь принадлежит мне».

Когда-то Вэй Лун думал, что месть приносит облегчение. Но нет — она опьяняла.

— Просить его о помощи не унижение. Я просто хочу справедливости. — Справедливости? — Он покачал головой. — В этом мире нет справедливости. Есть только сила и власть.

Получается, я все же могу выжить? Тогда вместо Лю Луань должен умереть кто-то другой.

Она должна справиться. И… кто знает, быть может, ей даже когда-нибудь удастся выкупить себя?

Он рассеянно и чуть удивленно смотрел на нее, но то, что она считывала из его эмоций, говорило за себя. Нежность, трепет и… любовь.

Что победит? Страх за нее? Желание не отпускать контроль? Злость на то, что она все же вмешалась и заставила рассказать? Или выиграют доверие, понимание, близость?

Вина. Острая, болезненная, отзывающаяся тупой болью в висках. Как справиться с такой мучительной силой, сдавливавшей грудь и мешавшей нормально дышать? Как заставить молчать все то, что вдруг заговорило в ее душе?

Если я буду тобой доволен, то через год я, скажем, подарю тебе исполнение одного желания. Что ты там хочешь? Стать свободной? Может быть, обучиться чему-то? Или расквитаться с бывшим мужем?

Позади звенели встревоженные ветром индейские ветерки и сплетали свои перья ловцы снов, перестукивая бусинками, но Эмили видела перед собой только маску, забрызганную кровью, и гибкое, как у пумы, тело, с кошачьей мягкостью движущееся под чёрной одеждой. Она готова была спорить, что, если снимет маску, под ней окажется пустота.

— Видишь ли, мне нужно любить кого-то, — тихо сказал он, — кого-то хорошего. Чтобы не думать, что этот мир окончательно свихнулся и прогнил. Он погладил меня по волосам. И стало страшно, потому что этот человек делал то, что хотел, с тем, с кем хотел. Он не слушал и не слышал меня, он всё решил уже давно. Он преследовал меня, наблюдал, жаждал быть рядом.

Он знал: что посеешь, то и пожнёшь, и терпеливо пожинал одну неудачу за другой, которые сеяли он и другие такие, как он. Единственное, что не мог найти так долго и что отыскал сейчас — своё предназначение. Оказывается, кто-то в этом мире рождён, чтобы убивать. И это нормально. Это такое же дело, как любое другое, не лучше и не хуже.

— Я ничего не сделала. Умоляю. Я никому не сделала ничего плохого. — Знаю, детка, — прошептал он. В чёрной тени прорезей маски я увидела его глаза. Не могла различить, какого они цвета, но видела только их лихорадочный холодный блеск. — Знаю. Ты хорошая девочка. Даже слишком, Лесли. Я пришёл сказать, что ты мне нравишься. До такой степени, что я хотел бы убить тебя просто так. Понимаешь?

— Ты будто из фильма Уэса Крейвена, детка, — улыбнулась Кейси и взглянула в окно на внутренний дворик. — Я даже не стараюсь, детка. Я и впрямь оттуда.

— Хорошо, Мистер Незнакомец, давай так. Я тебе имя, ты мне — ассоциацию. Тэд? — Банди. — Родни? — Алькала. — Кэлвин? — Джексон. — Ого, — присвистнула Кейси, а в трубке собеседник мягко рассмеялся. И смех тот был недобрым. У Кейси по спине пробежали мурашки: он её возбуждал. — Последний кон. Джо! — Какой? — он заигрывал с ней, чёрт!

Вчера закончилось детство. Сегодня началась взрослость. И я понятия не имела, как в ней жить? Как бороться с вороньим кланом скромному журавлю. Меня растопчут, меня заклюют, выбьют все кости и перья. Зажарят мясо и набьют пухом подушки.

Боже, как прекрасно что-то не знать! Как упоительно чувствовать эту жажду и делать первый глоток! Наконец-то я испытала это! Незнание и обретение!

Чтобы влюбиться достаточно нескольких минут. Чтобы возненавидеть – хватит одной.

Не могу сказать, что была счастлива. Счастье – всего лишь слово. У слов есть определения. У ощущений определений нет. Как понять, когда ты счастлив? Если знаешь, придется сделать чувство академическим термином. А в счастье ничего академического нет. Оно неописуемо. Оно гипотетично. Оно материя в недоказанной, несуществующей науке. Оно больше из веры. Оно просто есть. Было. Сейчас. Во мне.

Я встала на ноги. И продолжу вставать, сколько бы раз ни упала, сколько бы на коленях ни вспыхнуло болячек, порезов, ран и заноз. Я буду бороться, буду идти вперед, буду жить так, как решу. Шапка упала с головы. Я не пыталась сделать падение максимально незаметным, как делают фигуристы. Я человек. Мы падаем, мы раздираем кожу, но мы встаем, чтобы идти.

Как мы осмелились? Как рискнули, окольцованные маяками, посаженные в клетку с камерами на стенах, где про нас известно все – как мы осмелились влюбиться? Влюбиться ни в прекрасных и недосягаемых птиц высокого полета – Максима и Аллу, поданных нам на блюдечках – нет. Мы влюбились друг в друга. Как дикие журавли. Мы – Журавлева и Серый.

Разве может быть поцелуй таким сладким? Столь тягучим и одновременно властным?

— Ты в моих объятиях, — уточнил Ордерион, потираясь носом о ее щеку. — И поверь, велико¬лепнее вида быть не может.

Да, сочетание красоты, решимости и ума что-то сделало с его сердцем, покрытым ледяной коркой обмана и лжи.

«Уступи и промолчи. Покажи ранимость, не теряя гордости, но и не бравируй ей, выставляя напоказ. Пелена гнева сойдет с глаз твоего супруга, и, когда его взор обратится к тебе, ты с легкостью пустишь ему пыль в глаза».

Сумерки — смутное время, и наш враг, кем бы он ни был, начинает им овладевать.

— Глупцы те, кто видят в тебе чудовище, — зашептал ее голос. — Ибо не знают они, что настоящие чудовища прячутся в них самих.

Вот и настает конец твоему счастливому неведению, — провозгласил Фергюс. — Ты даже не представляешь, друг мой, на какую безнадежную дорожку встаешь.

Был бы я скромным и благовоспитанным — на меня бы не обращали внимания. Мне же нужно обратное. Я хочу, чтобы король и некоторые другие люди ненавидели меня, боялись, раздражались и ничего не могли против меня сделать.

— Друг мой, учиться можно всю жизнь, — возразил Фергюс. — Но чтобы действительно чему-то научиться, надо этим заниматься.

— По-моему, ты не в том положении, чтобы ставить мне условия, — осторожно, чтобы не спугнуть удачу, фыркнула Мираби. — По-моему, я — принц, и потому могу ставить любые условия.

— Мы можем хотя бы дружить. — Нет. Пока ты замужем — нет. Ни дружбы, ни… — принц покраснел. — Ни любви.

Время ничего не значило в обители смерти.

— Если я действительно должен спасти этот мир, то я хочу, чтобы ты осталась в этом мире со мной. Если есть какая-то магия, чтобы я мог поделиться своим временем, то научи меня ей.

— Я предпочитаю все-таки поступать рационально, а не полагаться на авантюры.

— Знаешь, Натан, если людям суждено встретиться, то ни одна сила на свете им не помешает. Раньше я не верила в это, теперь же я понимаю, что все произошло не просто так.

С каждым днем мне начинает казаться, что я живу не своей жизнью. Будто действительно когда-то существовал совсем другой я. Он был сильным и смелым, бросался под меч ради друга, рисковал собой ради девушки.

Влюблялся я всего раз, это было настоящее чувство, но даже его я не смог сберечь. И с тех пор я закрылся окончательно, перестал подпускать кого-либо ближе дозволенного.

Ритмы нашего дыхания сравнялись, словно были одним целым. Могу поклясться, что и наши сердца кружили в ритме одного танца. Это было неземное чувство, новое, совершенное. Я не хотел его отпускать…

— Да, я прочитала. Но ведь это книга, а не настоящая жизнь, где все не так просто, — робко возразила Шарлотта. — В наших силах превратить жизнь в роман, — сказал Ричард и осторожно накрыл ее руку своей.

Я постараюсь вернуть тебя в твою жизнь, чего бы мне это ни стоило.

Иногда приятно послушать правду о себе.

— Спасибо тебе за все, — сказала Лаура, расчувствовавшись. — За то, что сохранял спокойствие и здравомыслие, когда я задыхалась от ужаса и мало что соображала. За то, что старался сделать меня счастливой все эти годы и потакал моим слабостям.

Верь, что настоящая любовь преодолеет все невзгоды.

Что же это за любовь, если вам не хватает вас двоих?

Он понял, что ему не хватает этой мелодии… Он болел без нее, как без воздуха. И тоска занимала все его силы!

Музыкант не может жить без музыки, а маг — без магии. Но сила, как и твой меч, — лишь инструмент.

Желая счастья и процветания только для своих детей, вы забываете, что дети есть у лесов и болот. Добывая свое счастье с помощью меча и топора, за счет чужого горя, в конце концов, вы останетесь совсем одни. И тогда уж ненавидеть будет некого, кроме самих себя.

Мужчина пел о великой битве, что сотрясла мир. Он пел о потере, которая стала страшнее смерти. Он пел о горе, которое было столь велико, что поглотило сам свет. Индрик повествовал о том, как беловолосая дева почернела от тоски… Он пел о черном единороге.

— Деяния эльфов и сидов прекрасны, однако они предсказуемы, однообразны… Они видят красоту и повторяют ее, но… Люди… О, люди! Они находятся в вечном поиске!