Я – Тео Фабер. Мне сорок два года. Судебным психотерапевтом я стал из-за того, что крупно облажался. И это чистая правда, хотя, конечно же, это не то, о чем я говорил на собеседовании.

Это казалось единственным логичным объяснением всего случившегося. Иначе зачем ей связывать любимого супруга и стрелять ему в лицо в упор? И чтобы после такого не было раскаяния и объяснений? Она вообще не говорит. Сумасшедшая, не иначе.

Зои начинала убеждаться, что стоит в спальне мейнардского серийного убийцы. Ей нужно уходить отсюда. Она заталкивала одежду обратно, и тут ее внимание привлекло нечто другое. Черные прямоугольные контуры под кроватью. Обувная коробка. Трясущимися руками Зои вытащила коробку и подняла крышку…

Мужчина замешкался еще на секунду, и Майки начал интересоваться, нет ли у него причин мешкать. Не тот ли это человек, которого они ищут? Он повернул фонарик, луч высветил одежду водителя. Его рубашка была заляпана соусом барбекю или чем-то в этом роде. Майки сдвинул луч вверх, к лицу…

Ей хотелось, чтобы она могла вернуться в прошлое и сказать братику: теперь она понимает. Что наконец-то осознала, какой страшной бывает темнота. Потому что в настоящей темноте тебе остается лишь твое воображение.

Соотношение – штука деликатная. Слишком много формалина – и ее тело станет жестким, с ним будет не управиться. Слишком мало – и через несколько лет она начнет разлагаться. Он хотел провести с ней все свои дни до конца. Можно ли экономить на формалине? Что важнее – гибкость или лишние десять лет в его обществе?

Не знай Тейтум заранее, что женщина мертва, он решил бы, что она просто наслаждается солнечным днем. Подойдя ближе, агент увидел, что тело усажено в такую позу, будто женщина закрывает лицо руками.

Никитин слушал, уважительно покачивая головой и делая большие глаза. Притворяться стоило ему больших усилий. Рассказчик врал так грубо и нелепо, что это резало слух: путал дивизию с дивизионом, называл командира полка сержантом, словом, нес околесицу, непростительную для любого мало-мальски обстрелянного бойца.

Лицо Валика вдруг утратило выражение расслабленной наглости. На какое-то мгновение его юношеская привлекательность испарилась, под глазами легли резкие тени. Он судорожно сглотнул, бросил быстрый, настороженный взгляд на Никитина, затем снова посмотрел на Симу — уже без всякой насмешки, но с откровенной ненавистью.

У Серафимы было чудовищно тесно, как в коробке из-под обуви, пахло старой пудрой и геранью. Маленькое техническое окошко было плотно занавешено. Сима присела на краешек застеленной выцветшим пледом кровати, кивнув гостю на единственный табурет. Эти два предмета интерьера занимали, в принципе, все свободное пространство.

Выйдя на крыльцо, Никитин натянул кепку. Улыбка слетела с его лица, как содранный пластырь. Кислым взглядом он уставился на свои стоптанные рабочие ботинки. Значит, никто из проживающих в сорок третьей квартире не мог претендовать на комнату Матвея Зубкова. Следовательно, у четы Никитиных нет причин для конфликтов с соседями.

В самом темном углу, у облупившейся водосточной трубы, восседала Капитолина Эдуардовна. Невероятно худая, с идеально прямой спиной, она казалась призраком из давно сгоревшего мира. В потертом шелковом кимоно, наброшенном поверх платья, и в тяжелых, стоптанных мужских ботинках на босу ногу, старуха методично курила недешевый «Казбек».

Из глубины коридора тяжело вывалился Борис Коркин. На нем была расстегнутая выцветшая гимнастерка без погон, галифе топорщилось над сапогами. Он встал посреди прохода, заложив руки за спину, и смерил Никитина тяжелым, бычьим взглядом, в котором безошибочно читалась готовность задавить новосела в первый же день.

«Чтобы выжить, нужно понять правила»

«Она цеплялась за каждую кроху информации там, где Роберт ощущал необходимость действовать быстро»

«Говорят, на этом острове можно получить всё, что пожелаешь»

«Теперь эту роль выполнял купол — отводил суда и не пропускал чужаков»

«Правда здесь стоит дорого. Иногда — дороже жизни»

Позавчера во время облавы в притонах и подозрительных местах нам попались двое беглых военнопленных…

Поделать ничего нельзя, мой мальчик. Остается ждать. — Жить со страхом в душе? — Да. Этот страх, постоянная готовность к худшему могут спасти того, кто от ужаса защищен своей сильной волей.

Резня им уже до смерти надоела, извини за дурной каламбур. Ребятам хочется домой, землю пахать. Но никто их не отпустит, потому что кучка идиотов мечтает о Проливах.

Думай прямо сейчас, здесь. Ну? Кто дал тебе револьвер? Кто посылает тебя в Швецию на нейтральном пароходе? Какие важные документы ты должен доставить в Генеральный штаб? Кто ваш резидент в Архангельске?»

Девятьсот пятый год что показал? Озверение, взаимное озверение. Только их больше, чем нас. И теперь у них винтовки, пятнадцать миллионов заряженных винтовок.

Победить мы уже не можем. И мне давно уже страшно, Николка. Когда народ сорвется с цепи и начнет все крушить, вспомни этот разговор.

С полицией я никогда не ссорилась. Зачем? Люди работают. На кого? Этот вопрос совершенно искренне считаю некорректным. Как говорится, кто бы спрашивал!

Нашу идиллию я ощущала как затишье перед грандиозным шухером. В этом интуиция меня ещё никогда не подводила.

Не надо лишний раз тревожить близких… правдой!

Два раза сгорала свеча перед портретом Олега. Алька вставала, чтоб поставить и зажечь новую, рассуждая об отличии восковой свечи от парафиновой: воск — от пчелы, это дар небес, а парафин — из нефти, то есть не дар, а то, что люди сами вынули из недр земли.

И тут, как говорится, на глазах изумлённой публики, произошла удивительная трансформация. Так в ускоренной съёмке из куколки гусеницы вылупляется бабочка. Виктория подняла голову, тряхнув своей рыжей лохматостью, спокойно посмотрела на меня, потом повернулась к Игорю. Я была поражена переменой во всём её облике.

Пани Янина вскочила со стула, едва его не уронив. Колено прострелило резкой болью, и она снова опустилась на стул, потирая больное место. — Да, такие порывы хороши в юности, — со смехом пожаловалась она. — Может, дашь свою волшебную мазь? — Конечно. Ванда вышла в комнату, а пани Янина тем временем принялась обдумывать догадку, внезапно пришедшую в голову. Надо проверить все еще раз. Уточнить.

Пани Янина решительно поставила свою чашку на стол. — Знаешь что, дорогой… Я с ней поговорю. Узнаю, что это за «глава жизни» такая у них началась. — Бабуль, может, ты поосторожнее будешь? — Я Марысеньку с собой возьму! — Ага, гроза всех преступников — бабуля и ее боевая коза! — рассмеялся Томек.

— Что вам тут нужно? — прищурилась Янина, грозно светя фонариком и на всякий случай выставив скалку перед собой, как боевой топор. — Мы… мы ветеринары! — ляпнул Тощий. — Пришли проверить вашу козу в связи с эпидемией козьего гриппа. — Какие еще ветеринары ночью? — возмутилась она. — Нет-нет, мы журналисты! — поправил его Лысый. — Хотели взять интервью… — Интервью? У козы?

Они переглянулись, и вдруг оба замерли. — А может, просто скажем, что потеряли флешку? — предложил Тощий, уже без особой уверенности. — Гениально! Еще скажи, что ее съела коза! — саркастично буркнул Лысый.

Пока пани Крыся отнекивалась, Марыська, симпатичная белая козочка с желтыми глазами и аккуратными рожками, как оказалось, переживала самый необычный день в своей козьей жизни. Она мирно щипала траву у леса, не подозревая, что на нее уставились два странных типа в кожаных куртках.

Улица Павлинья, на которой жила пани Янина, описывала крутую загогулину и упиралась в Журавлиную, которая, в свою очередь переходила в Волчью. Пани Яня увидела, как в нескольких окнах мелькнули и тут же скрылись соседи. Вся деревня знала, что, если пани Янина повязала свой розовый шарфик и что-то ищет, лучше на глаза ей не попадаться. И, конечно, стоит сразу сознаться, иначе несдобровать.

АД, эхом отдается у меня в мозгу. Не знаю, каково было расти в таком месте, но я не виню свою мать за то, что она никогда о нем не говорила. С учетом того, что там произошло, я на ее месте тоже предпочла бы обо всем забыть.

– С ребенком всё в порядке. Он спит. Я беспокоюсь не за него. Куча простыней в Тониных руках насквозь пропитана кровью. Кровь капает на пол, оставляя дорожку от спальни до ванной. Я смотрю на красные точки на дощатом полу: они кажутся почти черными в ярком свете лампочки – и понимаю, что мы в дерьме.

Я уверена, что письма еще будут. Мамина история не закончена. Если ориентироваться на ее книги, должен быть новый поворот событий, связанный с ее третьим бестселлером, вот только я не представляю, как она это реализовала. Фанаты называли ту книгу мрачным фэнтези. Те, кто не был знаком с ее предыдущими опусами, называли ее «кошмарным шедевром настоящей психопатки.

– Я знаю, что ты сделала, малышка Лиззи. Думаешь, вышла сухой из воды? Ее губы изогнулись в насмешливой улыбке. У меня по спине побежал мороз. – Не понимаю, о чем ты. – Прекрасно понимаешь. У меня есть доказательства. И я могу пойти в полицию. – Она наклонилась ко мне так близко, что я почувствовала запах ее духов и слабый аромат мятного лосьона.

– Просто разговор на повышенных тонах. Отец назвал его мешком дерьма. А тот парень его – малышом Бенни. ЭйДжей ахает: – Как он назвал твоего отца? – Вот именно. Ссора была неспроста. – У тебя в семье вообще все непросто, Снарки. Уж извини. Что ж, он прав. Самое неприятное, что моя интуиция подсказывает: дальше будет еще хуже. И письмо, которое я получила, имеет к этому прямое отношение.

Она получила по заслугам. Она должна была умереть. Жаль, что это не произошло раньше.

Никогда не позволяй страху распоряжаться твоей судьбой.

Все вокруг — часть меня, а я — часть этого города…

Да, я знаю, как он любил меня. Но все равно не перестаю думать о том, кто же я есть на самом деле.

Готов биться об заклад, что в вашей невеселой истории самый несчастный человек — вы сами.

Каждый раз он думал, что не может желать ее сильнее, и каждый раз ошибался.

Правда отбрасывает тени, Но те всегда лишь там, где свет.

Нет страха там, где нет надежды, Нет боли, грусти без любви, Проложат путь любой невежде Сердец отчаянных огни.

Невозможно уничтожить нас, не уничтожив мир.

Судьба редко бывает к нам благосклонна, Но наша сила в том, что мы никогда на нее и не полагаемся.