Любые отношения — это высший уровень жалости. Сначала тебя привлекает постоянный секс (во всяком случае,ты себя в этом убеждаешь), потом не замечаешь, как начинаются разговоры о свадьбе… и вот уже положительный тест на беременность, ипотека и антидепрессанты.

— Горячая штучка, ты кое-что у меня забыла. Я пришел вернуть. — Сомневаюсь, что ты способен вернуть мне мою гордость.

Здесь ведь все, как в моих любимых любовных романах. Типичный плохой парень, в голове которого женские имена не задерживаются дольше пары часов. Да еще и с огромным эго. И не только эго…

Победа была здесь. Между нами.

По иронии судьбы, только мы могли по-настоящему понять друг друга. Обнажив травмы тогда, на карьере, мы приняли друг друга со всеми изъянами. Рискнули довериться, зная, что не будем отвергнуты.

Боль переросла в надежду – хрупкую, как первый лед на озере. Она крепла, пуская корни в глубину души и подталкивая меня к безрассудству. К тому единственному жесту, который мог либо все исправить, либо окончательно меня уничтожить. Это было отчаянное, искреннее желание наконец почувствовать себя живой. Почувствовать себя нужной.

Глядя на то, как его губы мягко касаются запястья, я поняла: слова попали в цель. Они стали якорем, который удержал его в этом шторме. Кэмерон сражался с демонами, и они были ничуть не слабее моих. Прошлое давило на него в стенах родного дома, а мне – являлось в кошмарах. Но стоило ли оно того, чтобы отдавать ему наше будущее?

Я тонула в нем, и это было единственным спасением от мира.

Он не понимал: в его объятиях я не чувствовала себя "поломанной". Наоборот — я чувствовала себя целой. Живой. Я не искала в нем спасательный круг. Я нуждалась лишь в Кэме.

Мэрилин посмотрела на базальтовую стену позади бака. Та тоже была покрыта каплями влаги, будто вспотела. Все стены потели. Вот какой наивной была тогда Мэрилин. Стены не потели – они плакали. Плакали по шалавам, нагулявшим детей.

Я дернулась – это «о-о» чуть не проткнуло мои барабанные перепонки. Врач раскрыл картонную папку, где держал сведения обо мне, схватил ручку и рявкнул: – Сколько месяцев, Айрин? Не поняв, отчего они так волнуются, я спросила: – Я что, больна? Меня никто не удостоил ответа. Мать вцепилась пальцами в сумочку с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвет ее в клочья. – Два. Может быть, три.

– Дайте подозреваемому выиграть первую схватку. Особенно если он настроен враждебно. Пусть думает, что взял верх. – Значит, она на подозрении? – В настоящий момент – во главе списка. – А правило номер два? – Выждав, наносите решающий удар.

Само здание представляло собой массивную запущенную трехэтажную постройку, частично покрытую плющом, со скалящимися с крыши злыми каменными горгульями. Элеонора почти воочию представила себе маленькие ручки и лица брошенных сирот и внебрачных детей, прижатые изнутри к грязным стеклам окон с черными решетками.

– Первую половину века здесь находился государственный сиротский приют, – начал рассказ Ожье. – Затем в пятьдесят девятом году государство… – парень сверился с записями, – превратило его в приют для девушек в кризисной ситуации, то есть место, где можно втихаря рожать детей, которых они нагуляли.

Мне захотелось встать и уйти – не только из-за неприятного запаха, но вдобавок из-за того, как он на меня смотрел… Однако он был не просто отцом Люси, но еще и отцом невесты; я же – всего лишь маленькой глупой подружкой, которой позволили поглазеть на свадьбу. К тому же он вел себя довольно прилично… В итоге я вежливо улыбнулась и не стала уходить. И это, конечно, было первой ошибкой.

Я скорее сожгу этот город дотла, чем позволю ему забрать ее.

Властный — и в то же время чуткий. Грубый — и при этом нежный. Он отталкивал почти всех, но был предан тем немногим, кого подпускал к себе.

Мое сердце обрело в нем дом еще до того, как я сама это осознала.

Я не рыцарь на белом коне. Но я убью всех твоих демонов, потому что твои демоны — мои.

Он был удивительно откровенен в своих чувствах ко мне. Этот человек мог быть любящим и ласковым, не теряя при этом ни капли своей мужской силы. Отпустить его было бы чистым безумием.

Самое ценное — это не цель, а путь. С тобой.

Мы будто находились на одной частоте, с легкостью понимая и чувствуя друг друга.

Я боялась его. Но дело было не только в строгости преподавателя — пугала возможность по-настоящему в нем пропасть. Влюбиться до потери себя.

Каждое его движение, каждое простое действие отдавалось во мне тихим, болезненным узнаванием: вот как это бывает, когда о тебе действительно заботятся.

Для меня ты сама воплощение волшебства. Никогда не встречал таких людей, как ты.

Одно я знаю наверняка – Сэм этого не делал. Пусть даже у него были средства, мотив и возможность, он не стал бы убивать Варруса – уж точно не так. Ни за что он не допустил бы такого насилия и смерти человека в нашем доме, в нашей гостиной, где мы проводим время вместе, семьей.

У меня сдавливает грудь. Теперь, заметив сходство, я не могу его развидеть. Я представляю Мэдисон одну во всем мире, без матери, без отца, без братьев и сестер – без страховочной сетки на случай падения. Мое сердце болит за нее. И это меня сердит. Я не хочу ничего к ней чувствовать – уж точно не сострадание. К тому же она давно не та девочка, что на фото.

Естественно, теперь мне придется проверить, не скрывает ли она еще чего-нибудь. Как бы мне ни хотелось выйти и закрыть дверь, я не могу так это оставить. Решительно выдохнув, ощущая сосущую пустоту в груди, обвожу глазами ее комнату. Придется провести обыск. И у Коннора тоже. Пускай я нарушу их личные границы, у меня нет выбора.

– Как они вообще его нашли? – Я вдруг понимаю, что очень зла. Никто не должен был отыскать эту могилу. А раз ее нашли, значит, я что-то упустила – оставила подсказку насчет местоположения, сама того не зная. И это наводит на мысль: что еще я могла упустить? Какие еще есть слабые места, которых я не вижу?

На листе распечатка имейла, отправленного год назад. Мне достаточно взглянуть на первую строку, чтобы волосы на затылке встали дыбом. Она права, я прекрасно помню этого человека. Ему очень нравилось описывать – в деталях – множество кошмарных вещей, которые он собирается сделать с моей дочерью у меня на глазах.

– Этот парень – невидимка, что в наши дни практически невозможно. Не буду вдаваться в детали, но он не отметился ни в одном аэропорту или в агентстве по аренде машин. Не попадал на камеры в своем районе. Не прикасался к своим банковским счетам или сервисам ... . Либо он крутой хакер и знает, как заметать следы в Сети, либо кто-то помогает ему, либо он мертв.

– Пакуйте его, – кивнул Тарасов на вздрагивающего преступника. – Пока в Шамары. Под твоей избой есть зарешеченная каморка? – спросил он у Соснина. – Вот туда его и давайте. Решим, что дальше делать. Накатило опустошение. Глеб выдохнул и откинулся на траву…

– Стоять, ретивый! – гаркнули в спину и сопроводили слово делом – снова бабахнуло. Но он был жив. Застыл с холодеющими ногами. Все, приехали. Медленно начал оборачиваться. Ну и к чему была вся эта беготня? Председатель Карпов вышел из-за дерева – тоже запыхавшийся, но ехидно скалящийся. Пистолет был опущен – куда он теперь денется, этот бегунок?

Глеб бросился прочь, включая фонарь. Стекло распадалось, но жизнь в устройстве еще теплилась. Он свернул, и вовремя – вслед забились выстрелы. Паника ударила по мозгам, аж челюсти свело от страха.

В воду напротив силосной башни вдавались дощатые мостки. С них рыбачили, бабы полоскали белье, мальчишки в купальный сезон ныряли в воду. Труп лежал под сваями, зацепившись штанами за гвоздь. У Глеба мелькнула мысль: если бы не эти сваи с гвоздями, уплыл бы себе, и никто бы не узнал…

Глеб встал, переводя дыхание, поднял пистолет и убрал его в кобуру. Хорошо, что не выстрелил… Потом прижал инвалида коленом к полу, бельевой веревкой, валявшейся на печке, связал ему руки за спиной. Кротов брыкался, хрипел что-то непереводимое.

Картина предстала страшная – такая всю жизнь потом мерещатся. В горнице царил разгром. Все в крови, в бутылочных осколках. Стол и стулья порублены в труху. Истерзанный труп в домашнем халате. Рубил свою суженую Кротов старательно, ни одного участка не пропустил.

А если бы пропал ваш сын, вы тоже бы выжидали денек, второй, третий? Я вообще не понимаю, почему вы не в лесу сейчас. Почему не кричите, не ползаете по кустам, не стучите в железные тарелки! Трое детей пропали. Трое! А вы сидите в своем кресле и считаете, как бы не поднять панику.

Валя смотрела на него. Что-то в его манере говорить, в том, как он отводил взгляд, в том, как сидел — все было знакомым, узнаваемым. А он сидел чуть подав плечи вперед, будто готовился по команде вскочить и убежать. Смотрел из-под бровей — быстро, коротко, словно не хотел, чтобы его взгляд поймали и обо всем догадались.

Знаешь, что меня больше всего настораживает? Взрослые здесь живут словно по сценарию. Все знают, что можно, а что нельзя говорить. Директор, участковый, вожатые — все как по команде повторяют одно: «Конфликтов не было, дети хорошие, лагерь нравится всем». При этом никто не паникует. Никто не заламывает руки, не рыдает, не мечется по лесу с криками. Будто знают, что дети живы.

Хорошо, - ответил Тодеренчук, снова сдвигая фуражку набекрень. - Только вот что я хочу вам сказать, товарищ… ээээ…. Вы кто по званию?.. В общем, вы зря теряете время. Дети где-то спрятались. Может, у них так бунтарский дух проявляется. Может, играют в партизан. Или мстят вожатым за строгость… Объявятся сами, когда проголодаются.

Она машинально прошла к окну, стараясь не вспоминать об этом. Но мысль уже зацепилась, как крючок, и не отпускала. Мальчик, который всего боялся. Плохо говорил по-русски. Вообще мало говорил. Взрослые объясняли задачу: их надо приучить к нашему образу жизни. Заставить радоваться. Петь песни. Смеяться. Валя тогда изо всех сил старалась раскрыть этого мальчика. Но он оставался злобным, лживым волчон

Лагерь имени Ковпака. Пионерский, ведомственный, закрытый. Есть дети из семей руководящего состава области. Остальные путевки распределяют по линии обкома комсомола среди отличников учебы. Взрослые там держат строй. Все четко, никаких вольностей. Руководство просило без шума. Насколько это возможно.

Егор решительно взялся за дверную ручку, резко повернулся. Рудгер смотрел на него злобно и жестко. В историю со сгоревшим компроматом он не поверил. Жаль. Или что-то все же екнуло? Быстро дернулись глаза, облизнул пересохшие губы. Такой же страх, как у всех нормальных людей? — Можем поладить, Рудгер. Если скажешь, на кого работаешь.

Это был точно Бармалей, больше некому. На горле виднелся почерневший сгусток крови. К нему подошли сзади, со знанием дела провели острым лезвием по горлу…

— Достань пистолет, — сухо произнес Лукьянов, — Осторожно, двумя пальчиками, без резких движений — и отбрось вон туда в траву. Алла машинально подчинилась. Ей как-то слабо верилось, что Лукьянов будет стрелять. Домогался еще минуту назад, с ума сходил оттого, что она рядом…

А в магазине творилось форменное безобразие. Верблюд ворвался первым, за ним Штопаный — два урода из страшной сказки. Глаза горели, слюна сочилась с губ. Украдкой перекрестилась сморщенная старуха, бочком выбралась из магазина. Ей не стали препятствовать. Обомлела продавщица — плотная, изрядно за тридцать. Съежилась, облизнула губы.

Тело покачивалось на воде, какое-то время сквозь него пробивалась лунная дорожка. Убийца проводил глазами мертвеца, снова закурил. Пару минут он стоял, прислушивался к ощущениям, — что там с совестью? Да, господи помилуй, какая совесть в двенадцатом часу ночи?! Ухмыльнулся и зашагал по тропинке, петлявшей по зарослям…

Алексей повалился на спину, но сознания не потерял, пытался встать, цеплялся за жизнь. Субъект в штормовке ударил ногой по голове — тот снова откинулся и на этот раз лишился чувств. «Приятель» перевел дыхание, поглядел по сторонам. Сучковатая коряга, валявшаяся у переката, вполне устраивала. Поднял ее, прикинул вес. Крякнул, размахнувшись, — ударил Алексея по голове.

Удивительное свойство деревенских расследований заключается в том, что круг подозреваемых мал, а приемлемых версий – еще меньше.