Слова. Так подбрасывают в воздух почтовых голубей, не зная, долетят ли. Но знаешь, может, посыл значим сам по себе, и он более значим, чем получение.

Если путешествие вас разочаровало, то значит, вы хотели уехать как можно дальше от себя и и понадеялись на дальние страны. <...> Вы ждали от путешествия омоложения, но не омолодились. Надеялись на ощущения, которые испытывали в детстве, на ту эмоциональную сосредоточенность, с какой ребенок вбирает в себя окружающий мир, но, повзрослев, вы закрылись и воспринимаете окружающее всего-навсего как зрелище. Вы откликаетесь на экзотику, а она враг истинного путешествия, потому что удивляет отличием чужого уклада от вашего собственного, а вечно новое мы постигаем, лишь вникнув в чуждое.

День отдается семейным ссорам, ночью же к человеку возвращается Любовь. Потому что Любовь сильнее этого словесного ветра. И человек садится у окна, под звездами, – он снова чувствует ответственность и за спящих детей, и за завтрашний хлеб, и за сон жены, такой хрупкой, нежной и недолговечной. Любовь – о ней не спорят. Она есть.

Мне всегда была ненавистна роль наблюдателя. Что же я такое, если я не принимаю участия? Чтобы быть, я должен участвовать.

Война была такой же далекой и абстрактной, как две мухи, сражающиеся насмерть под сводами огромного безмолвного собора. И такой же нелепой.

Из года в год, из года в год, каждую ночь, сама не зная зачем, женщина выходит из лачуги и, вскинув руки, долго смотрит на небо, на зеленое пламя Земли, не понимая, зачем она это делает; потом возвращается в дом и подкидывает щепку в огонь, а ветер крепчает, и мертвое море продолжает оставаться мертвым.

Тогда мы принялись сокрушать религию. И отлично преуспели. Лишились веры и стали ломать себе голову над смыслом жизни. Если искусство - всего лишь выражение неудовлетворенных страстей, если религия - самообман, то для чего мы живем? Вера на все находила ответ. Но с приходом Дарвина и Фрейда она вылетела в трубу.

Любовь не застрахована от инфляции.

Пожалуйста, будь правдив, но так же будь великодушен, пожалуйста

Это и есть любовь, — думала она, — не так ли? Когда, заметив чье-то отсутствие, ты ненавидишь его больше всего на свете? Даже больше, чем любишь его присутствие.

Когда-нибудь и ты станешь делать для меня вещи, которые ненавидишь. Это потому, что мы семья.

Надеюсь, что когда-нибудь и тебе доведется узнать, как приятно сделать для любимого то, чего сам не понимаешь.

Я думаю, и думаю, и думаю, мои мысли миллион раз уводили меня прочь от радости, но ни разу к ней не приблизили.

...а вместо того чтобы петь под душем, я писал слова своих любимых песен, от чернил вода становилась синей, или красной, или зеленой, музыка стекала у меня по ногам...

Тяжело прощаться с домом, в котором жил. Ничуть не легче, чем с человеком.

Она попросила отца, моего прадеда, твоего прапрапрадеда, купить ей голубку. А он купил ей косынку. Тогда она представила, что косынка — это голубка. Она даже убедила себя, что косынка умеет летать, но не летает, чтобы никто не узнал, кто она на самом деле. Вот как она любила своего отца.

-«А почему тебе грустно от красивых песен?» — «В них все неправда.»

Ужасно. Мы столько всего не смогли друг другу сказать. Комната пропиталась нашим неразговором

Того, кто не хочет верить, ничто не убедит.

Все мы знаем, что страдание существует, но точно выразить в словах, что это такое, невероятно трудно. В детстве мы узнаем значение слова «страдание», взаимодействуя с другими существами — как с людьми, особенно с членами семьи, так и с животными. В слове страдание кроется скорбный общественный опыт, драма, разделенная с другими.

Люди сосредоточены на последнем предсмертном миге. А мне бы хотелось, что бы они подумали обо всей жизни животного.

– Если мы подадим сигнал светом или еще чем-нибудь, кто-нибудь может нас заметить.
– Великолепно. В таком оживленном месте, как церковный шпиль, наверняка полно народу, ожидающего наших световых сигналов.

Чем крепче забор, тем лучше соседи.

Миф №9. Протестанты используют технику зомбирования людей.

... наперекор родителям, которые считали театр и кино делом не только мирским, но и греховным, изредка бывал в этих запретных местах где-нибудь на галерке.

Семья эта представляла собой одну из психических и социальных аномалий, - в ее побуждениях и поступках мог бы разобраться только самый искусный психолог, да и то лишь при помощи химика и физиолога...

Если мы хотим, чтобы люди уважали закон, мы не должны менять основанные на нем решения, не имея на то законных же оснований.

- Счас­тье при­хо­дит к тому, кто умеет ждать.
- Да, конеч­но, толь­ко смот­ри, не про­сиди всю жизнь в зале ожи­да­ния.

Юджин забыл, а может быть, ничего и не ззнал о метафизической стороне успеха и неудачи. Он не отдавал себе отчета в том, что «каким человек мыслит себя, таков он и есть», и таким мыслит его весь мир, ибо важнее не то, каков он на самом деле, а каким он себе представляется. Почему это так, мы не знаем, но что это чувство передается другим — неоспоримы факт.

Прошлого не воротишь. Нельзя разбитую чашку сделать целой. Можно только склеить её и назвать целой, но целой она от этого не станет.

Ничего нет реального и вечного, кроме доброты, сердечной, человеческой доброты. Все остальное проходяще, как сон.

Какое счастье быть молодым, так волноваться, так остро чувствовать каждый оттенок краски, формы и всей непостижимой бессмысленности человеческой деятельности!

И кто же может без сожаления проститься с тем, что поистине прекрасно? Даже если это всего навсего любовь, безрассудная, шальная любовь.

Можно ли считаться с таким пустяком, как конституция, особенно между добрыми друзьями?

Женскую верность, так просто не сбросишь со счетов; установлена ли она природой, или выработалась под давлением общества, но большая часть человечества высоко её чтит, и сами женщины явлляются рьяными и откровенными ее поборницами.

В острые моменты боротьбы за наживу равно открываются и бездонные глубины низости и недосягаемые вершины идеала.

Любая женщина таит в сердце мечту о герое – своем будущем избраннике.

Пламя любви нельзя раздуть.

Политика – не ложе из роз, на котором можно покоится до скончания века, если уж вы улеглись на него однажды.

Чепухню и Таранду уволили.
Так что к морю они оба все же поехали тем летом. С семьями...

Вообще говоря, ни одна империя, созданная насильно или ненасильственно, не была лишена этого свойства – контроля над массой коренного населения через им подобных.

Я пыталась вставлять хорошее. Цветы, например: где бы мы были без них?

Мы - общество, подыхающее от избытка выбора.

Но люди сделают все на свете, только бы не признать, что их жизни бессмысленны. То есть бесполезны. Бессюжетны.

Обычное дело, говорила Тетка Лидия, — это то, к чему привык. Может, сейчас вам не кажется, что это обычно, но со временем все изменится. Станет обычным делом.

Миг предательства хуже всего, миг, когда понимаешь без тени сомнения, что тебя предали: что некий человек настолько желает тебе зла.
Будто в лифте, который обрезали сверху. Падаешь, падаешь и не знаешь, когда ударит.

… Для женщины волосы важнее таланта или его отсутствия.

Когда тебя втягивает в колодец познания, у тебя нет иного выхода, как падать, узнавая все больше и больше, но не становясь ничуточки счастливее.

Пока он пишет, меня тянет к нему, вернее, не меня тянет, а он сам тянется ко мне и как бы пишет у меня на коже — но только не карандашом, а старинным гусиным пером, и не его стволом, а самим оперением. Словно бы сотни бабочек расселись у меня на лице, и они нежно складывают и расправляют крылья.

Мэри сказала, что некоторые называют это Евиным проклятием, но сама она считает, что глупо так говорить, ведь настоящее Евино проклятие — терпеть бестолкового Адама, который, чуть что, все сваливает на Еву.