Почему нам так хочется себя увековечить? Даже при жизни. Подтвердить свое существование – точно собаки, что метят пожарный кран. Мы выставляем напоказ фотографии в рамках, дипломы, столовое серебро; вышиваем монограммы на белье, вырезаем на деревьях имена, выцарапываем их в туалетах на стене. И все по одной причине. На что мы надеемся? На аплодисменты, зависть, уважение? Или просто на внимание – хоть какое-нибудь?
Мы хотим по крайней мере свидетеля. Мысль о том, что когда-нибудь наш голос перегоревшим радиоприемником замолкнет навсегда, невыносима

Образ - это возможность передачи без долгих объяснений самой сути органического впечатления, ощущения, атмосферы...

Путешествуют не в пространстве, путешествуют внутри самих себя. Новое место чарует нас в той мере, в какой обновляет нас.

Жизнь проявляется не в состояниях, а в действиях.

В точности как война. Война плывет, видит пищу, сжимается. Миг - и Земли нет.

Провидению не задают вопросов. Если действительность недоступна, чем плоха тогда мечта?

Грустит - значит существует, не так ли?

Мне страшно быть не живым.

Я знаю, что правильных вещей может быть больше, чем одна. Их может быть две. Их может вообще не быть.

Воспоминания — это короткие обращения к Богу, если бы мы во все это верили…

У меня в семье Отец — чемпион мира по прекращению собеседований.

У эскимосов есть четыреста слов, обозначающих снег, а у евреев четыреста слов, обозначающих шмак.

Евреи - это те вещи, которые Бог любит. Поскольку розы прекрасны, мы заключаем, что Бог их любит. Таким образом, розы - евреи. По той же логике, звезды и планеты - евреи, все дети - евреи, изящное искусство - еврей (Шекспир не был евреем, а Гамлет был) и секс, практикуемый мужем и женой в хорошей и удобной позе, тоже еврей. А как насчет Сикстинской капеллы? Уж и не сомневайтесь.

В среднем, чтобы заснуть, человеку требуется не больше семи минут, а я не могу уснуть часами, но гирь на моем сердце стало поменьше, когда я оказался среди его вещей и потрогал то, до чего он дотрагивался, и поправил вешалки, чтобы ровнее висели, хотя это уже не имело значения.

Даже когда ты атеист, это еще не значит, что тебе не может хотеться, чтобы у вещей была цель.

Жизнь уходит на то, чтобы на нее зарабатывать.

Даже когда ты атеист, это еще не значит, что тебе не может хотеться, чтобы у вещей была цель.

Я не считала, что он мне обязан. Я не считала, что обязана ему. У нас были взаимные обязательства, а это совсем другая область.

Робость - это когда отворачиваешься от того, что хочешь. Стыд - это когда отворачиваешься от того, чего не хочешь.

Если сердце начнет выпрыгивать из груди, никому не скажу. Мне это все равно не помогает. А другим только хуже.

Не мир страшен, а то, что в нем полно негодяев.

Можно простить уход, но как простить возвращение?

- Правда, было бы здорово, если бы в матрасах делали выемки для рук, чтобы, когда ты поворачиваешься на бок, их можно было туда класть?
- Это было бы отлично.
- И, наверное, полезно для спины, потому что не искривлялся бы позвоночник, а я знаю, как это важно.
- Это очень важно.
- И обниматься удобнее. А то одна рука всё время мешается, да?
- Да.
- Очень важно, чтобы людям было удобно обниматься.
- Очень.

Я похлопал его по плечу и сказал: «Если заглянуть в словарь на слово «оборжацца», там будет ваша фотография».

Он проехал немножко вниз по реке, одел шланг на выхлопную трубу и отравился.
- Я его понимаю,- сказал Уилт.
- Как же так? Он ведь должен был показывать нам пример.
Уилт мрачно разглядывал класс.
- Я убежден, что именно это он и имел в виду, когда покончил с собой.

Он слишком хорошо выполняет свою работу. В этом причина всех его бед.

Подводя итоги в этой теме, можно сказать, что иудаизм мыслит Бога в глубоко личностных категориях.

... а еще ненавистнее - заниматься делом, служители которого вынуждены постоянно прибегать к кому-то за помощью, вечно молиться и выпрашивать подачки.

Какая польза человеку, если он весь мир приобретет, а душу свою погубит?

Он обожал ее издали, а она и не подозревала, что он не сводит с нее серьезных горящих глаз, стоит лишь ей отвернуться.

Мир гордыни и алчности косо смотрит на идеалиста, мечтателя. Если мечтатель заглядится на пролетающие облака, его упрекнут в праздности. Если он вслушивается в песни ветра, они радуют его душу, а окружающие тем временем спешат завладеть его имуществом. Если весь так называемый неодушевленный мир захватит его, призывая столь нежными и чарующими голосами, что, кажется, они не могут не быть живыми и разумными, – мечтатель гибнет во власти стихии. Действительный мир всегда тянется к таким людям своими жадными лапами и завладевает ими. Именно таких жизнь превращает в покорных рабов.

Мягкий, уступчивый, бескорыстный человек всегда становится добычей толпы.

В любви, как в сражении, у каждого своя судьба.

Жизнь прекрасна и в худшие и в лучшие часы ее, и всегда была прекрасна.

Добродетель — это великодушие, с радостью готовое служить всем и каждому, но общество не слишком дорожит этим качеством. Оцените себя дешево — вами станут пренебрегать, станут топтать вас ногами. Цените себя высоко, хотя бы и не по заслугам — и вас будут уважать. Общество в целом на редкость плохо разбирается в людях. Единственный его критерий — «что скажут другие». Единственное его мерило — чувство самосохранения. Сохранил ли такой-то свое состояние? Сохранил ли такой-то свою чистоту? Как видно, лишь очень редкие люди способны порою высказать самостоятельное суждение

Снявши голову, по волосам не плачут.

Точность представлений нужна душам воинственным, собственническим, и в них она перерождается в стремление к стяжательству. Властная чувственность, целиком завладевающая человеком, не свойственна ни активным, ни педантичным натурам.

Страсть упорна, а все, что происходит в природе вне малого человеческого существа, свидетельствует о том, что природа к ней безразлична.

Любовь в этом мире движется путаными, нехожеными тропами. Любовь матери всесильна, первобытна, эгоистична и в то же время бескорыстна. Она ни от чего не зависит. Любовь мужа к жене или любовника к любовнице — это сладостные узы единодушия и взаимности, соревнование в заботе и нежности. Любовь отца к сыну или дочери — когда эта любовь существует — заключается в том, чтобы давать щедро, без меры, ничего не ожидая взамен; это благословение и напутствие страннику, безопасность которого вам дороже всего, это тщательно взвешенное соотношение слабости и силы, заставляющее скорбеть о неудачах любимого и испытывать гордость при его успехах. Такое чувство великодушно и возвышенно, оно ни о чем не просит и стремится только давать разумно и щедро. «Лишь бы мой сын преуспевал! Лишь бы моя дочь была счастлива!» Кто не слыхал этих слов, кто не задумывался над этими выражениями родительской мудрости и любви?

Обыкновенная женщина, повинующаяся голосу чувства и глубоко, по-настоящему любящая, не способна на коварство, так же как малый ребенок; она всегда готова пожертвовать собой и стремится возможно больше отдать.

Иной раз одного желания недостаточно. Многое... зависит и от удачи.

Но как ни страно, со временем и сами наши идеалы, по видимому, подвергаются изменениям, заставляя нас снова и снова блуждать во мраке. И что такое это идеал в конце-концов? Призрак, туман, аромат, принесенный дуновением ветерка, пустая греза.

Всякий, кто знаком с миром дельцов, крупных коммерческих и финансовых операций, знает, как важно здесь иметь репутацию человека солидного, положительного, степенного, то есть обладать теми качествами, которые служат залогом успеха многих коммерческих предприятий. Правда, порядочность отнюдь не является отличительной чертой представителей вышеупомянутого мира, но это не мешает каждому из них ждать и даже требовать порядочности от других.

Из всех живых существ женщины больше всего боятся женщин, и прежде всего умных и красивых.

Он страдал одной из самых страшных болезней - неуверенностью в себе и неспособностью найти свое призвание.

Правду говорят: рожать или наблюдать роды – транс, вся прочая жизнь теряется, живешь только этим мигом.

Лучше никогда не означает «лучше для всех», отвечает он. Кому-то всегда хуже.

Люди умирали, а их имущество – нет; вещи кружились и кружились в медленном водовороте вечности. Всё то, что я видела и чего вожделела, видели и вожделели другие до меня. Эта красота прожила несколько человеческих жизней и проживёт ещё столько же, постепенно изнашиваясь, но от этого становясь лишь драгоценнее, обретая алмазную твёрдость, будто напитываясь страданиями своих владельцев. Как, должно быть, трудно избавиться от вещей, думала я: стоят пассивные, незаметные, как овца-вампир, и ждут, пока их купят.

Впрочем, в ней все же есть строгая безыскусная грация, будто у квакерского молитвенного дома. Но это всего лишь эстетическая привлекательность. Нельзя же заниматься любовью с небольшим культовым сооружением!

Вам может показаться, что кровать — вещь мирная, сэр, и она будет означать для вас отдых, покой и крепкий ночной сон. Но так бывает не всегда: в кровати происходит много опасных вещей. В кровати мы рождаемся, и это самая первая опасность в нашей жизни. В кровати женщины рожают, что нередко сводит их в могилу. Здесь же происходит то действо между мужчиной и женщиной, которое я называть не стану, сэр, но надеюсь, вы понимаете, о чем я. Одни называют это любовью, а другие — отчаянием или просто унижением, которое приходится терпеть. Наконец, в кровати мы спим, видим сны и нередко также умираем.