А когда настала ночь, над островами появился мягкий, серебристый свет. Люди подняли головы и увидели новый небесный лик — светлую царицу, сопровождающую солнце и освещающую путь во тьме. Так Суламин стала луной, спутницей небесного владыки и покровительницей тех, чьи дороги лежат под ночным небом.

В Камбодже поклоняются нехта — духам — хранителям конкретных мест: перекрестка, рощи, рисового поля. Одни из них считаются добрыми и щедрыми, другие — капризными и мстительными. Поэтому крестьянин может утром оставить подношение в буддийской пагоде, а вечером — у камня или дерева, где, как верят, обитает нехта.

Месть не вернет тебе родных и не дарует покой.

Вы предали меня! Вы, зная о моем нежелании выходить замуж, продали меня Югу, как какую-то куклу. Никто не спросил моего мнения. Только Рэндалл знал. Он вернул меня к жизни, стал моей новой семьей и любил меня так, как никто из вас не любил.

Дай им надежду, хотя бы крошечную, что они когда-нибудь смогут выйти из стен темницы свободными людьми. Преврати арену, где царят одни только смерть и безнадега, в место, где бои обретают новый смысл. Не просто кровавая бойня. А борьба за свободу.

Помнишь, ты спросил меня, почему я назвала тебя Рэй? «Рэй» на северном наречии означает спасение. Ты спас меня.

Расскажи им историю, расскажи, почему они хотят вернуться домой, как их ждут родители, жены, дети. Подари надежду на возвращение

Я всего лишь солдат, княжна Аврора, и мне нечего терять. Поэтому я веду себя с окружающими так, как хочу. Вы же — вдова Хранителя Ардена. Вам такая роскошь недоступна.

Мифы, истории о великих предках и сюжеты из частной жизни это не изолированные категории, не следующие друга за другом фазы, а грани единого спектра, которые позволяют ходу истории идти не прерывным потоком.

Это была такая любовь, которая могла заставить расцвести умирающий цветок. Она могла зажечь сырую спичку. Она могла собрать кусочки разбитого сердца и склеить их воедино, словно творя прекрасное, трагичное произведение искусства.

Я воспользовался возможностью обхватить ее взглядом, впитать в себя нотку уязвимости, клубившуюся в ее зеленых глазах. Я уцепился за это, собирая ее рассыпанные кусочки, как хлебные крошки, чтобы однажды вновь отыскать дорогу к ней. На всякий случай. На случай, если я ее потеряю.

— Я… Я не знала, что ты чувствуешь такое. Я думала, ты меня ненавидишь. — Ненавижу? — Я замотал головой, наклоняясь к ней. — Я никогда не ненавидел тебя. Я ненавидел тот факт, что ты ушла. Ненавидел, что ты не дала нам и шанса.

— Ты понятия не имеешь, через что я прошел. — Может, и нет. Но один мудрый человек однажды сказал мне: «Твое прошлое — это то, что случилось с тобой. Оно не определяет тебя».

— Наверное… Наверное я мыслями унеслась на шесть лет назад, когда ты был моим лучшим другом, а еще — единственным плечом, на котором мне хотелось плакать. Я знаю, что все запуталось, и мы уже не те, что прежде, но… — я помолчала, выискивая на его лице какую-то реакцию, но он был нечитаем. — Ноа… Я просто подумала, что, может, тебе нужен друг.

Как может двум людям быть так легко любить друг друга? А где же боль и разбитое сердце? Где драматичные хлопанья дверями и пылкие слова? Как же у них это получается так… просто?

Я не знаю, что ими двигало, но я по- няла: человечность способна прорасти в самых не- ожиданных формах, на любых языках, даже в самых бесчеловечных уголках мира.

Я поехала в Палестину, чтобы получить развод, но уехала оттуда с чувством собственной значимости как женщины. Женщины, способной на равных говорить с миром, которая мо- жет любить и быть любимой, которая понимает, что бескрайний мир природы прекраснее всего создан- ного человеком.

Эксперты в газетах и на телевидении говорили о наращивании военной мощи Соединенных Штатов в Саудовской Аравии, но я не воспринимала войну как нечто реальное. Я всегда думала, что она где-то там, в «зонах боевых действий», далеко в пусты- не или за оранжевыми буйками, покачивающимися в океане, за которые обычным людям запрещено за- плывать.

Но теперь я знаю, что переезды с места на место — это всего лишь то, что приходится делать изгнанни- кам. Какова бы ни была причина, земля под нашими ногами никогда не бывает твердой.

Быть нормальной — это не делать то же, что и остальные. Ты сама создаешь свою нормальность.

Крячко, не снижая скорости, вынесся с моста на набережную и, сделав несколько резких поворотов, растворился в лабиринте промзонных проездов. Тишина в салоне, нарушаемая лишь рваным дыханием и гулом двигателя, казалась оглушительной.

«Лада» влетела на мост, проскочив между конусами, едва не задев один из них крылом. Сзади раздался скрежет и гулкий удар – «Ленд Крузер», не успев скорректировать траекторию, врезался в бетонное ограждение. В зеркале заднего вида на секунду замер хаос из разлетающихся пластиковых осколков и искр.

- Позавчера, в двадцать три ноль-ноль, произошло частичное обрушение конструкции на этапе финишной отделки. Панель перекрытия между третьим и четвертым этажом в блоке «А». Площадь примерно двести квадратов. Жертв, по первым сообщениям, нет.

Тишина. Она была абсолютной, завершенной, как в саркофаге. Лишь слабая, затухающая вибрация от шагов удаляющегося убийцы, волочащего труп, на мгновение нарушила ее, чтобы затем снова воцариться в кабинете, где на столе под светом лампы лежали безупречно подписанные акты…

Эти шаги знали, куда идут. Они не сбивались с пути, не замедлялись у других дверей. Они направлялись прямо к его кабинету. Прямо к нему.

Паника, черная и липкая, сжимала горло, подступая к глазам. Он чувствовал себя загнанным зверем в клетке собственного кабинета. Мысли метались, пытаясь найти выход там, где его не было. Бежать? Куда? Звонить в полицию? И что сказать? «Меня хотят убить, потому что я соучастник в хищении средств на строительстве технопарка «Енисей»?»

— Ты форменный бандит. Более того, ты бесчестный вор. Ты украл сердце у одной девушки. — Ай-яй-яй, — попенял он со вздохом, поразительно собранный для мужчины, уже не способного утаивать своего сильного желания. — Сеньорина Кане, вот тут будьте милосердны, это же неправда: это было не воровство, а честный обмен. Как я-то буду жить без сердца? Свое я ведь отдал вам, добровольно.

— А что, по-твоему, я себе должен набить? — вежливо осведомился Донни, улыбнувшись. Улыбка выглядела неприятной, хищной. Глаза оставались холодными. — «Vita cosa nostra» через всю грудь? — Там бы точно поместилось, — серьезно заметила Присцилла. — А может, сразу мишень во лбу поставить? — Донни ухмыльнулся, коснувшись пальцем себе между бровей.

У дона Мальяно были жестокие глаза. Окутанный дымом и небрежно усмехающийся, он походил на человека, способного есть младенцев заживо. Гейб не верил в его добропорядочность и принципы, хотя позже признавал, что они у Мальяно были, и прежде всего в отношении «гражданских», то есть бандитских семей, строились на простом сицилийском веровании: не тронь мое, я не трону твое.

Может быть, те, перед кем ты так стараешься выслужиться, действительно хотят внушить тебе, что мой личный выбор делает меня смешным? Но поверь, лучше я буду трижды смешон, чем единожды глуп настолько, чтобы потерять хорошего человека ради чьего-то мнимого одобрения. Подумай над этим уроком, Рита. Тебе не помешало бы усвоить его.

Он знал: когда придет тот час, в который он покинет мирскую сень, его душа отлетит в ад, к вечным мукам. Он наивно верил в это, пусть никому и не говорил. Он часто просыпался с мыслями о всепокаянии во многих ужасных грехах, и, хотя не считал себя виновным перед людьми, совершавшими еще больше — он убеждал себя — зла, но был бесконечно виновен перед Богом.

— Выкинь любые глупые мысли из своей прехорошенькой, но думающей много лишнего головы, — сказал он едва не ласково, глядя в нахмуренное лицо Шарлиз. — Пойми меня, лапушка: я взрослый человек, я привык жить по таким правилам, где женщину, которая тебе нравится, стоит уважать. И я уважаю тебя, а потому сдерживаюсь. Он снова поцеловал ее в губы и тихо добавил: — Но скоро делать это мне будет сложнее

– Ты уверен, что это не просто первая любовь? – Нет, детка. Это единственная любовь

Любовь к тебе – это мои лучшие воспоминания, и все, что мне остается, – лишь надеяться на то, что однажды ты позволишь мне полюбить тебя снова.

По этой логике Чэнь Линь Шуфэнь представала не просто убийцей, а фанатичкой с определенной миссией – разве не могла она считать себя кем-то вроде ангела-освободителя, спасающего детей от их ужасных семей? Ее зверства вдруг обретали философскую глубину: не просто бессмысленная жестокость, а некий извращенный способ вразумления общества.

Сначала люди еще верили, что проблемы начались из-за нарушенной гармонии мироздания и потревоженных злых духов, и не хотели признавать, что их рыбацкий поселок, в котором они жили поколениями вот уже на протяжении века, мог породить такое чудовище, как серийный убийца. Не важно, был ли это бестелесный демон-оборотень или дьявол в человеческом обличье, – сама мысль бросала вызов авторитету Мацзу.

Помимо того, что, глядя на фото, Юэсюэ могла полностью погрузиться в обстоятельства преступления и увидеть всю его суть – это все же было результатом ее базовой академической подготовки, – она все чаще и чаще видела прежние версии себя, в окружении все новых слоев раскаяния и терзаний, с кровавым туманом в качестве светофильтра.

В сумерках на рынке Шуйдиляо завершилась первая реконструкция событий первого преступления. Жители поселка сгрудились вокруг. Каждый желал избить Чэнь Линь Шуфэнь до полусмерти, чтобы выплеснуть свой гнев. К счастью, превосходившие числом полицейские силы сопроводили ее в полицейскую машину. Она непрерывно что-то бормотала, словно находилась в трансе.

Впоследствии Чэнь Линь Шуфэнь попыталась выдать все произошедшее за непреднамеренное убийство. Неизвестно, сама она додумалась до этого или такую тактику ей посоветовал адвокат, но в итоге Чэнь Линь Шуфэнь твердо придерживалась этой версии, полностью отрицая, что семеро детей погибли вследствие ее умышленных действий.

Звук непрерывного движения «дворников» превратился в шум бурлящего потока, а красная каша оказалась кровью или какой-то другой жидкостью неизвестного происхождения, которая, падая с неба, полностью залила лобовое стекло и дорогу. – Где мама? – раздался детский голос с заднего сиденья.

Мы должны раскрыть убийство Софии Кент и по лучить награду. Секунду Лайла смотрела на нее, а потом, застонав, осела на бежевый диван, который освободила буквально этим утром. Он был завален старыми видеокассетами и шубами из натурального меха.

— Отцепись от меня, — раздался слабый голос в тишине коридора. — Мистер Кент, вы должны делать, что я говорю. — Другой голос, твердый, значительно моложе. — Оставь меня в покое! — Снова первый, слабый.

По спине Лайлы побежал холодок — дурное предчувствие. Мама сказала, что в квартире беспорядок… если это не было одним из ее преуменьшений, как в тот раз, когда она обещала, что ее вторая свадьба будет камерной, только для своих, а сама пригласила четыреста человек.

— Я провожу вас к лифту. — А в лифте кто-нибудь умирал? — спросила Беа.

— Насколько мне известно, вы здесь с единственной целью — освободить квартиру 2В и подготовить ее к продаже. И я уверена, что вы знаете, что наш комплекс предназначен для жильцов старше пятидесяти пяти лет. Управляющий совет «Примроуза» сделал редкое исключение для вас и вашей дочери.

«Примроуз» вовсе не походил на типичное место убийства. Пятиэтажный особняк с остроконечной крышей и круглой башенкой, он был построен из розового кирпича, с большими арочными окнами и наличниками молочного цвета. Кольцевую подъездную дорожку обрамляли цветущие азалии и седаны «Мерседес». Казалось, что среди такого покоя и роскоши ничего плохого случиться просто не может.

Одно я знаю наверняка – Сэм этого не делал. Пусть даже у него были средства, мотив и возможность, он не стал бы убивать Варруса – уж точно не так. Ни за что он не допустил бы такого насилия и смерти человека в нашем доме, в нашей гостиной, где мы проводим время вместе, семьей.

У меня сдавливает грудь. Теперь, заметив сходство, я не могу его развидеть. Я представляю Мэдисон одну во всем мире, без матери, без отца, без братьев и сестер – без страховочной сетки на случай падения. Мое сердце болит за нее. И это меня сердит. Я не хочу ничего к ней чувствовать – уж точно не сострадание. К тому же она давно не та девочка, что на фото.

Естественно, теперь мне придется проверить, не скрывает ли она еще чего-нибудь. Как бы мне ни хотелось выйти и закрыть дверь, я не могу так это оставить. Решительно выдохнув, ощущая сосущую пустоту в груди, обвожу глазами ее комнату. Придется провести обыск. И у Коннора тоже. Пускай я нарушу их личные границы, у меня нет выбора.

– Как они вообще его нашли? – Я вдруг понимаю, что очень зла. Никто не должен был отыскать эту могилу. А раз ее нашли, значит, я что-то упустила – оставила подсказку насчет местоположения, сама того не зная. И это наводит на мысль: что еще я могла упустить? Какие еще есть слабые места, которых я не вижу?