Торрес занимает кабинет профессора Аллоунси, который покинул нас на год — говорят, он уехал преподавать в колледж США по обмену. На двери табличка «Д. Х. Торрес, к.н.». До сих пор удивляюсь, что человек модельной внешности добрался до звания кандидата наук. Впрочем, работающий с НАСА профессор наверняка имеет очень высокую учебную степень. Есть что-то выше кандидата наук? Магистр Йода?

— Вся эта тема с животными, она такая фантастическая, что все еще сложно поверить, что я в ее эпицентре. Постоянно кажется, что я себя накручиваю, придумываю лишнего, того, что не может существовать, и… — Что, например? Ты, например. Тебя скачали из чат-бота про альфа-оборотней и приставили ко мне, и я в этой истории — усовершенствованный NPC. Омега. О. — Мистер Торрес, а вы альфа?

— Он был один, — говорит Торрес и принюхивается. — Ушел примерно полчаса назад. Ах, мы же в «Волчонке». Что ж, надеюсь, что я Лидия Мартин, женщина-вамп. Орать во всю глотку уже можно?

— Простите, мистер Торрес, вы говорите об оборотнях? — я вытираю рот салфеткой, которую он протянул, и оглядываюсь. — Нас снимает скрытая камера, это розыгрыш? — Мисс Кирк, — произносит он укоризненно. — Я не шучу. — Нет, профессор, вы скармливаете мне «Волчонка» и хотите, чтобы я отнеслась к вашим сказкам всерьез.

А блин, скажу я тебе, как подпись у человека. Каждый печет блины по-своему. Вот даже мы с мамой – родные люди, а как рядом станем, вроде бы и рецепт у нас один, и даже тесто из кастрюльки одно черпаем, а блины получаются все равно разные! Что уж тут говорить, когда разные люди пекут. Совсем разные блины получаются.

Сны – отражения нашей реальности. Жорес знал, что виноват, потому и не мог успокоиться. Потому во сне жена приходила к нему и упрекала в том, что он содеял.

Нынче все помешались на здоровом или, как они говорят, правильном питании. Едят в пирогах семгу с брокколи и утверждают, что это вкусно. Вдумайтесь только! Что это такое? Рыба с капустой! Б-р-р! Нет, я вам так скажу: единственная правильная начинка для пирогов – это мясо.

Горелов сжал зубы так, что заныли скулы. Опередили. Человек в форме без знаков различия — это Громов, сторож с Сухаревского рынка, фронтовой товарищ Волконского. Предупредил. Увел из-под самого носа. Только из-под их ли носа? Или тех, «охотников»?

Горелов остался один. Оглядел кабинет: стол с разложенными бумагами, сейф с тетрадями-бомбами, карту Москвы на стене, исчерканную карандашом. Завтра, когда он вернется — если вернется, — здесь все будет по-другому. Или не будет ничего.

Карандаш замер. Зимин поднял глаза на хронометр, словно сверяя время с фактом, который только что врезался в реальность этой ночи. Трое убитых милиционеров. Не драка в пивной, не поножовщина в коммуналке — целенаправленное нападение на отделение. Такого не было с конца войны.

Бывший зек торопился. Руки дрожали, пламя плясало, разок резак чихнул и погас — чертыхаясь, он поджег снова. Сначала верхняя петля. Пламя резало металл, оставляя за собой светящуюся, оплавленную борозду. Через несколько минут петля лопнула с глухим звоном. Металл разошелся, обнажив оплавленные края.

Егоров вскочил. Стул с грохотом отлетел в угол, ударился о стену и развалился. Младший лейтенант метнулся к двери кабинета начальника. Второй нападавший перехватил его на полпути. Егоров попытался заслониться рукой, но лезвие легко вспороло рукав гимнастерки и вошло под левое ухо, вспарывая плоть до правого.

Первый нападавший в два шага оказался у стола. В руке блеснуло широкое лезвие — финка с наборной рукоятью из разноцветного оргстекла, из тех, что делают в лагерях. Удар. Еще удар. Третий. Кровь хлынула на раскрытый «Журнал учета происшествий», заливая коленкоровый переплет и аккуратные строчки записи.

Теперь Воловцов увидел не только синий сюртук - на мгновение показался профиль наблюдающего: резкий, будто вырезанный из камня, с тонкими губами и невероятно спокойным выражением лица. Человек не смотрел по сторонам - он взирал прямо на них.

Если убийца действительно спустился к воде, а не поднялся по гранитной лестнице, как предполагалось вначале, то лодка становилась единственным разумным путём отхода. Никто из окрестных жителей не видел человека, покидавшего набережную обычным путём.

- Без обид, капитан второго ранга, - негромко произнес толстяк. - Порой я сам проклинаю свою работу. Но что поделаешь. И он резко толкнул Прохора вперед. Тот сделал несколько неверных шагов по качнувшейся площадке тамбура, попытался удержаться за поручень, но порыв ветра буквально вырвал его наружу.

Место убийство было освещено четырьмя переносными фонарями и в центре правильного квадрата располагалось неподвижное скрюченное тело. По периметру стояли полицейские, словно готовились к какому-то таинственному обряду.

Дребезжащий свет фонаря упал на застывшее лицо мужчины, на открытые, неподвижные глаза созерцали черное небо, нависшее над рекой. - Боже мой! - невольно воскликнул Александро. - Здесь труп!

Он перечитал записку ещё раз - медленно, словно пытаясь уловить в коротких строках скрытый смысл, - затем чиркнул зажигалкой и поднёс её к огню. Бумага вспыхнула ровным красным пламенем.

Семенов выстрелил откуда-то сверху, с крыши сарая. Кравченко даже не видел, как он туда забрался, — просто в какой-то момент пулеметчик на первом мотоцикле дернулся, выронил оружие и кулем повалился из коляски на мостовую. Мотоцикл вильнул, врезался в стену, фару разнесло вдребезги, и свет погас, оставив после себя только черноту и звон в ушах.

Пули взвизгнули, впились в стену в метре над головой. Кирпичная крошка брызнула в лицо, хрустнула на зубах. Лебедева присела, закрывая голову руками, но Кравченко уже тащил ее дальше, в глубину переулка, туда, где чернел провал подворотни.

Гордеев заворочался на топчане, застонал во сне. Лебедева поднялась, подошла к нему, поправила тряпку, которой он укрылся. Постояла, глядя на него. Потом вернулась к столу, села. — Он умрет, — сказала она тихо. — Если не будет нормальной воды и лекарств.

Второй снаряд лег ближе — метрах в шестистах. Третий — в четырехстах. Они рвались справа, слева, сзади, засыпая землю осколками, вздымая фонтаны черной земли, вырывая с корнями гаолян. Кравченко видел, как в двадцати метрах слева стебли взлетели в воздух, перекрученные, изломанные, и рухнули вниз.

И в этот момент что-то отделилось от самолета. Кравченко понял — шашка. Дымовая. Она упала в двухстах метрах от них. Ударилась о землю, подскочила, покатилась. И через мгновение из нее повалил дым — густой, белый, плотный, как молоко. Он поднимался к небу столбом, видимый за километры, заметный с любой точки.

Клетки. Люди в клетках. Голые, худые, с бритыми головами. Они сидели на бетонном полу, прижавшись друг к другу, и смотрели в объектив. Не с ужасом — с тупым безразличием животных, которые уже все поняли.

Охранник, парень по имени Забиулла, стоял у тополя, опершись на ствол, его лицо было мертвенно-бледным, хотя пот градом катился по вискам. Он видел, как главарь приближается, и, наверное, уже знал, что случится. Но вместо того чтобы бежать, молить о пощаде, он лишь открыл рот, силясь вымолвить хоть что-то, — и в этот миг Аманулла нанес удар.

— Я заплачу, — Мухин вытащил из кармана пачку долларов. — Хорошо заплачу. Пастух посмотрел на деньги, и в его глазах на мгновение отразилась жадность, но тут же погасла, быстро сменившись страхом. — Уезжай, говорю. Если они увидят, что я с тобой разговаривал, они убьют меня и мою семью. Ты не знаешь этих людей. Они не люди.

Главарь хрипел и пытался вырваться из крепких объятий «Князя». Старлей сжимал его горло сгибом локтя и медленно с хрустом пальцев выкручивал из рук врага автомат. Вот оружие упало на песок, громко хрустнули шейные позвонки, и тело боевика опустилось у ног спецназовца.

Нож выскользнул из ножен на груди легко, как будто только и ждал этого. Майор ударил резко и без замаха. Противник умер мгновенно — лезвие вошло под челюсть с поворотом, прежде чем его пальцы дернулись на спусковом крючке.

И тут же над поселком пронеслись два вертолета. Среди улиц горело и взрывалось все, что даже не могло гореть и взрываться, огонь и смерть сметали с ужасающим грохотом все вокруг. Спецназовцы видели, как метались люди, падали, разлетались под взрывами в разные стороны тела.

Из темноты послышались проклятья, ударил автомат, но бойцы уже доставали гранаты. Две «эфки» полетели в темноту и через несколько секунд оттуда пахнуло жаром взрывов и столбом вырвалась пыль. Земля просела, водовод обвалился на расстоянии метров двадцати, похоронив тех, кто пытался выйти к русским бойцам с тыла.

Из здания управления Бакин вышел на ослабевших после напряжения ногах. На ступеньках он остановился и принялся сосредоточенно стряхивать с формы невидимую грязь. Условный знак: все получилось, действуем по плану!

С криком женщина бросилась к дверце машины, миг – и она оказалась вне опасности. Вместо нее в салон прыжком ринулся полковник Завалкаев. Багаев неловко взмахнул руками, пытаясь остановить его, но лишь оцарапал щеку полковнику. А тот с размаху впечатался лбом в переносицу противника.

Шофер приподнял тяжелый тючок, накрепко перевязанный бечевкой, и вдруг с размаху его рука впечатала сверток в лицо преступнику. Бутылек с кислотой вылетел от удара из пальцев преступника и выплеснул содержимое на руку шоферу и на водительское сиденье.

Егор Степанович перевёл дыхание, коротко, как перед выстрелом, и замер. Он не видел с кем говорит Митя, тот размахивал руками, а его собеседника скрывало большое, раскидистое дерево. Убрав руку с пистолетом за спину, Завалкаев подошел еще ближе, чтобы услышать разговор.

Электрическая торпеда не оставила на воде ни следа — ни пузырчатой дорожки, ни пенного буруна. Несколько секунд экипаж судна оторопело смотрел, как в пробоину хлещет ледяная морская вода, и судно начинает крениться.

Взрывная волна от акустической торпеды, выпущенной немецкой подводной лодкой, переломила стальной борт, в трещины между металлических кусков хлынула ледяная вода сурового Северного моря.

Сначала Родин ничего не видел - только тени, только силуэты руин. Но потом началось движение – быстрое, крадущееся. Фигура мелькнула у ковша экскаватора, прижалась к гусенице, замерла.

Родин встал рядом, вглядываясь в ночь. Глаза уже привыкли, различали силуэты: груда строительного мусора, остов экскаватора, ржавый ковш, застывший в воздухе. И стена. Та самая. Родин мысленно развернул чертеж, который лежал в портфеле в машине, — красный кружок приходился ровно на середину этой стены, на уровне пояса.

Мужчина лет сорока, в ватнике, лежал на спине поперек вагончика, раскинув руки. Голова повернута набок, в сторону двери. Под затылком — лужа крови, уже почти черной, загустевшей. Кровь пропитала опилки, рассыпанные по полу, и казалась маслянистой, неестественно темной при свете лампочки.

Сидорчук стоял над ним, тяжело дыша. Монтировка выскользнула из пальцев, упала рядом с телом. На металле, в сгустках пыли, темнело что-то влажное. Кровь медленно растекалась по линолеуму темной лужей, подтекая под монтировку.

В окне соседнего дома, того, что еще не снесли, колыхнулась занавеска. Дом был старый, с облупившейся лепниной — такие еще держались в арбатских переулках. В окне третьего этажа стояла женщина. Невысокая, сухонькая, в темной кофте. Она, не отрываясь, смотрела на стройку, будто-то видела не экскаватор и груду кирпича, а что-то другое.

Наконец дверца, проскрипев, распахнулась, и в полумраке сейфа тускло блеснуло золото. Внутри, на дне, аккуратными стопками лежали монеты. Царские червонцы. Поверх монет — несколько ювелирных украшений: брошь с камнями, серьги, пара колец. А в углу, на самом верху, лежал небольшой футляр из темно-синего бархата - потертый, но с четким золотым вензелем на крышке.

Нож прошел в миллиметре от уха. Буторин почувствовал холод железа — или ему только показалось. А потом он выстрелил в упор, и выстрел пришелся немцу в голову. Майер дернулся и рухнул — не назад, а вперед, грудью на Буторина, и только чудо удержало контрразведчика от падения.

— Сейчас мы их, — крикнул Селиванов и отдал приказ. – По рубке подлодки длинными огонь! Но пулемет не успел. С субмарины ударили первыми. Малокалиберная автоматическая пушка с сухим злым голосом залаяла короткой очередью.

Немец дышал тяжело, нервно облизывал губы и молчал, как будто ему все еще не верилось, что он попался, что его товарищи убиты и помощи ждать больше не от кого. — Русские… Контрразведка… — выдохнул он, сказав по-немецки с обреченностью.

Буторин прижавшись к камням, морщился от визга рикошетивших пуль и грохота выстрелов. Глаза уже стали различать тени. Вот метнулась фигура впереди, еще одна вдоль стены бросилась назад, упала, снова вскочила. Буторин вскинул пистолет, дважды нажал на спусковой крючок...

Похожий на удар хлыста выстрел, резанул воздух. Пуля чиркнула по кирпичу в полуметре от головы Когана, взметнув мелкое каменное облачко. Одновременно с этим из темноты нижнего яруса полыхнули две вспышки выстрелов. Но Шелестов уже укрылся за остатками стены, бросив схемы на землю и выхватив из кобуры, спрятанной под пиджаком, пистолет.

— Взрыв? — уточнил Пирс. — Либо во время совместного приема, либо во время совместного заседания. Жертвы — небольшие, исключительно для достоверности. Огонь, паника, хотя бы двое погибших из западных делегаций. Русские, американцы, французы или другие наблюдатели - не принципиально. Главное — улики, ведущие на Лубянку.

Некоторые утверждали, что встречали в доме странную призрачную деву. Видели, как бродит она по залам и коридорам, вся белая, изо рта дыхание вырывается студеными клубами, инеем оседает на предметах и стенах. Будто сама зима. И в деревне тоже видели – по ночам – бледную женскую фигуру за окном. А приблизится она, заглянет, прижмет ладони к стеклу, так на нем сразу морозные узоры расцветают…