– Стоять, ретивый! – гаркнули в спину и сопроводили слово делом – снова бабахнуло. Но он был жив. Застыл с холодеющими ногами. Все, приехали. Медленно начал оборачиваться. Ну и к чему была вся эта беготня? Председатель Карпов вышел из-за дерева – тоже запыхавшийся, но ехидно скалящийся. Пистолет был опущен – куда он теперь денется, этот бегунок?

Глеб бросился прочь, включая фонарь. Стекло распадалось, но жизнь в устройстве еще теплилась. Он свернул, и вовремя – вслед забились выстрелы. Паника ударила по мозгам, аж челюсти свело от страха.

В воду напротив силосной башни вдавались дощатые мостки. С них рыбачили, бабы полоскали белье, мальчишки в купальный сезон ныряли в воду. Труп лежал под сваями, зацепившись штанами за гвоздь. У Глеба мелькнула мысль: если бы не эти сваи с гвоздями, уплыл бы себе, и никто бы не узнал…

Глеб встал, переводя дыхание, поднял пистолет и убрал его в кобуру. Хорошо, что не выстрелил… Потом прижал инвалида коленом к полу, бельевой веревкой, валявшейся на печке, связал ему руки за спиной. Кротов брыкался, хрипел что-то непереводимое.

Картина предстала страшная – такая всю жизнь потом мерещатся. В горнице царил разгром. Все в крови, в бутылочных осколках. Стол и стулья порублены в труху. Истерзанный труп в домашнем халате. Рубил свою суженую Кротов старательно, ни одного участка не пропустил.

А если бы пропал ваш сын, вы тоже бы выжидали денек, второй, третий? Я вообще не понимаю, почему вы не в лесу сейчас. Почему не кричите, не ползаете по кустам, не стучите в железные тарелки! Трое детей пропали. Трое! А вы сидите в своем кресле и считаете, как бы не поднять панику.

Валя смотрела на него. Что-то в его манере говорить, в том, как он отводил взгляд, в том, как сидел — все было знакомым, узнаваемым. А он сидел чуть подав плечи вперед, будто готовился по команде вскочить и убежать. Смотрел из-под бровей — быстро, коротко, словно не хотел, чтобы его взгляд поймали и обо всем догадались.

Знаешь, что меня больше всего настораживает? Взрослые здесь живут словно по сценарию. Все знают, что можно, а что нельзя говорить. Директор, участковый, вожатые — все как по команде повторяют одно: «Конфликтов не было, дети хорошие, лагерь нравится всем». При этом никто не паникует. Никто не заламывает руки, не рыдает, не мечется по лесу с криками. Будто знают, что дети живы.

Хорошо, - ответил Тодеренчук, снова сдвигая фуражку набекрень. - Только вот что я хочу вам сказать, товарищ… ээээ…. Вы кто по званию?.. В общем, вы зря теряете время. Дети где-то спрятались. Может, у них так бунтарский дух проявляется. Может, играют в партизан. Или мстят вожатым за строгость… Объявятся сами, когда проголодаются.

Она машинально прошла к окну, стараясь не вспоминать об этом. Но мысль уже зацепилась, как крючок, и не отпускала. Мальчик, который всего боялся. Плохо говорил по-русски. Вообще мало говорил. Взрослые объясняли задачу: их надо приучить к нашему образу жизни. Заставить радоваться. Петь песни. Смеяться. Валя тогда изо всех сил старалась раскрыть этого мальчика. Но он оставался злобным, лживым волчон

Лагерь имени Ковпака. Пионерский, ведомственный, закрытый. Есть дети из семей руководящего состава области. Остальные путевки распределяют по линии обкома комсомола среди отличников учебы. Взрослые там держат строй. Все четко, никаких вольностей. Руководство просило без шума. Насколько это возможно.

Егор решительно взялся за дверную ручку, резко повернулся. Рудгер смотрел на него злобно и жестко. В историю со сгоревшим компроматом он не поверил. Жаль. Или что-то все же екнуло? Быстро дернулись глаза, облизнул пересохшие губы. Такой же страх, как у всех нормальных людей? — Можем поладить, Рудгер. Если скажешь, на кого работаешь.

Это был точно Бармалей, больше некому. На горле виднелся почерневший сгусток крови. К нему подошли сзади, со знанием дела провели острым лезвием по горлу…

— Достань пистолет, — сухо произнес Лукьянов, — Осторожно, двумя пальчиками, без резких движений — и отбрось вон туда в траву. Алла машинально подчинилась. Ей как-то слабо верилось, что Лукьянов будет стрелять. Домогался еще минуту назад, с ума сходил оттого, что она рядом…

А в магазине творилось форменное безобразие. Верблюд ворвался первым, за ним Штопаный — два урода из страшной сказки. Глаза горели, слюна сочилась с губ. Украдкой перекрестилась сморщенная старуха, бочком выбралась из магазина. Ей не стали препятствовать. Обомлела продавщица — плотная, изрядно за тридцать. Съежилась, облизнула губы.

Тело покачивалось на воде, какое-то время сквозь него пробивалась лунная дорожка. Убийца проводил глазами мертвеца, снова закурил. Пару минут он стоял, прислушивался к ощущениям, — что там с совестью? Да, господи помилуй, какая совесть в двенадцатом часу ночи?! Ухмыльнулся и зашагал по тропинке, петлявшей по зарослям…

Алексей повалился на спину, но сознания не потерял, пытался встать, цеплялся за жизнь. Субъект в штормовке ударил ногой по голове — тот снова откинулся и на этот раз лишился чувств. «Приятель» перевел дыхание, поглядел по сторонам. Сучковатая коряга, валявшаяся у переката, вполне устраивала. Поднял ее, прикинул вес. Крякнул, размахнувшись, — ударил Алексея по голове.

Удивительное свойство деревенских расследований заключается в том, что круг подозреваемых мал, а приемлемых версий – еще меньше.

В деревне новости распространяются со скоростью, о которой интернет может только мечтать.

Иногда между близкими друзьями возникает такое странное молчание – не неловкое, а наоборот, слишком содержательное. Когда оба понимают, что вот сейчас будет разговор, которого хотелось бы избежать.

Деревня жила своей обычной жизнью, преступления в таких местах выглядят особенно странно именно потому, что вокруг все продолжает идти своим чередом.

Есть у деревенской жизни одна удивительная особенность. Стоит только начать обсуждать какого-нибудь человека, и он тут же появляется. Иногда даже быстрее, чем ты успеваешь договорить его фамилию.

Образ существа, способного менять свою форму, чтобы скрыть звериную сущность под личиной человека, встречается на всех континентах. Эта популярность говорит о глубоком, архетипическом страхе: мы боимся как чудовища в лесу, так и чудовища в себе, соседе, близком человеке. Легенды об оборотнях давали понять, что граница между человеком и зверем, разумом и инстинктом тоньше, чем кажется.

Знаменитый трактат «Молот ведьм» (Malleus Maleficarum, 1487 год) утверждал, что многие тираны, еретики и колдуны были зачаты от инкубов. Этим авторы объясняли злодейский нрав таких исторических фигур, как, например, Аттила или Нерон. Таким образом, вера в инкубов служила удобным объяснением происхождения «прирожденного» зла.

Чудеса случаются — не как фокус для неверующих, а как тихий ответ Бога тем, кто по-настоящему верит.

Господь принимает не длинные молитвы, а искренние. Вспомните разбойника на кресте — его «Помяни меня, Господи» оказалось достаточно для спасения. Разве наша многословность может быть важнее такого сердечного воздыхания?

Христианство учит нас, что любовь — это не начало, а итог пути. Это то, что созревает годами, как хорошее вино. Если вам кажется, что любовь ушла, попробуйте начать с малого. Не ждите чувств — совершайте дела любви. Радуйте друг друга, делайте маленькие подарки, проявляйте заботу.

Когда мы перестаем копить обиды, мы обретаем настоящую свободу — свободу видеть в каждом человеке того, кто, как и мы, ищет свой путь, ошибается и нуждается в милосердии.

Черепаха помчалась по волнам, а затем устремилась вниз. Морская пучина расступилась, и рыбак с изумлением обнаружил, что может дышать, а его одежда остается сухой. Они неслись сквозь подводные леса и города, пока перед ними не выросли врата из перламутра и коралла. Во дворце владыки морей рыбака встретила торжественная процессия из министров-осьминогов, советников-кальмаров и почтенных дельфинов.

История града Китежа — это особенная русская легенда, рассказывающая не о гордыне и каре богов, а о смирении и чудесном спасении святыни от осквернения. Она относится к древнему и широко распространенному в фольклоре сюжету о так называемых провалищах, когда часовня, церковь или целый город не уничтожаются, а чудесным образом уходят под землю или воду, превращаясь в место силы, мост между мирами.

Восход Плеяд знаменовал для греков и римлян начало лета и, что важнее, открытие навигационного сезона. Море успокаивалось после зимних штормов, и путь становился не таким опасным. И наоборот, когда в конце октября Плеяды начинали скрываться в вечерних сумерках, это был недвусмысленный знак: морское путешествие будет опасным.

Во всех языках мира не найдется слова, которое опишет то, что проживает проводник, который пытается сдержать запертую в своей тени стихию.

Все должно бояться и все должно умирать. Люди забыли об этом. Однажды прогнав духов, они разучились бояться кого-то кроме себя, и мир стал гнить.

Когда тебя поведут на казнь — шагай на нее с радостью. Это главное, что случится в твоей жизни.

Ложь — это такое же орудие, как твой меч. У нее нет моральной окраски, ее можно использовать как во благо, так и во вред. Беда в том, что чаще всего этим клинком владеют подонки, а такие люди, как ты, предпочитают оставаться безоружными.

Унижение — это выбор, а не обстоятельство. Невозможно унизить человека, который знает себе цену. Честь нельзя отнять силой, срезать, как кошелек с пояса. Ты выращиваешь ее внутри, как хребет, и пока действуешь в согласии с собственными убеждениями — ты неуязвим. Был ли унижен Прометей, отданный на растерзание орлам? Конечно, нет. Ничто не способно ранить тебя, кроме собственных сомнений.

— Не делай того, о чем будешь жалеть, и никогда не жалей о сделанном. От этого все равно нет проку.

Есть некоторое слова, вроде простые, но, если их сложить вместе, совершенно непроизносимые: «я виновата», «прости меня» и «ты мне нравишься».

Музыка — это что-то интимное, личное, вызывающее мурашки от запястий до локтей. Слушать музыку с кем-то или при ком-то — это открыть перед ним душу, развернуть её, словно конфетку достать из шуршащего фантика и предоставить на всеобщее обозрение. А зачем мне мелодии чужих душ? В своей бы, блин-малин, разобраться.

Этот поцелуй жадный и пьянящий. Он кружит голову не хуже аттракционов в парке. Плевать на то, кто нас увидит и что подумает. Есть только мы двое, а остальной мир исчез, растворился, потерял очертания в розовом тумане, имя которому — нежность. Это она такая хрупкая. Она звучит музыкой Шопена и трепещет в груди полупрозрачными крыльями сотен разноцветных бабочек.

Я добавила любовь в список вещей, которые, может, и существуют, но наукой не доказаны. Помимо любви там уже есть инопланетяне, параллельные вселенные и телекинез.

О ней снимают фильмы, поют песни и пишут книги. О ней упоминает Библия, пишут трактаты философы и складывают стихи поэты. Из-за неё развязывали войны и истребляли народы. И за всю историю своего существования человечество так и не удосужилось ни доказать существование любви, ни придумать точные критерии, по которым можно было бы определить, любит один человек другого или нет.

— Ты вчера сказала, что чувства между нами — ошибка. — Вообще-то, это ты сказал. — Неважно. Просто я понял, что хочу ошибиться с тобой.

– А что, если я вижу только тебя? – Значит, у тебя что-то со зрением!

Невозможно забыть того, кого любишь всю жизнь, как бы ты не старался. Он оставляет следы, различные пятна: чёрные или цветные. А какие помнить, решаешь только ты. Сам!

Позориться – это моя суперспособность, а их не стесняются, ими гордятся.

– Завидую твоему Фабио! – он протискивается со мной в проëм кухни и подходит к двери в зал, который не там, где у нас, а в комнате, где наша с Каринкой. – Откроешь? Я касаюсь ручки и, покрутив, толкаю дверь от себя: – Почему? – Потому что ты и твоя грудь должны остаться в России, детка. Вы – еë достояние!

– Значит, я сдала зачëт? – стараюсь смотреть невозмутимо. Он вальяжно подходит, пристально глядя в глаза, и склоняется надо мной, опершись рукой о стену: – На тысячу процентов, – говорит с хрипотцой, прям Андреа Бочелли. Бровь опусти! На меня это не действует. Наверное.

– Можно у тебя переночевать? Верона.... Санта Клеопатра! Звучит очень двусмысленно… Это фиаско! В Италию! Мне срочно нужно в Италию!

Последняя нить узора встала на место. Я наконец увидела страшный изъян, скрытый в его словах – и то, как он снова загнал меня в ловушку.