Молот стоял у приоткрытой входной двери, автомат АК-12М на изготовку, ствол смотрел в сторону стоянки номер семь. Широкие плечи перекрывали дверной проем, бронежилет 6Б47 сидел на нем как влитой. Он периодически переводил взгляд с прицела на боковое зеркальце, закрепленное на косяке, чтобы контролировать слепую зону.

Гул приближался. Диверсанты в доме забегали, закричали на английском. Пытались организовать вылазку — двое одновременно высунулись из разных окон. Ткаченко и Смирнов ударили очередями. Диверсанты отпрянули.

Ткаченко перекатился к заднему колесу, стреляя на ходу. Смирнов поднялся на одно колено, вскинул автомат, прицелился. Длинная очередь — почти целый магазин — в окно, откуда вел огонь диверсант. Пули крошили доски, выбивали щепки, одна зацепила диверсанта — тот вскрикнул, отпрянул от окна.

Ткаченко потянулся за рацией. И в этот момент из окон дома ударили очереди. Первая пуля пробила капот. Металл звякнул, из-под капота повалил пар. Вторая — попала в лобовое стекло, прошла в сантиметре от головы Ткаченко, вонзилась в спинку его сиденья. Третья ударила в зеркало заднего вида — пластик и стекло разлетелись по салону.

Крыша начала подниматься. Он не поверил глазам сначала. Подумал — показалось, игра света и тумана. Но крыша действительно двигалась, медленно, плавно, разделившись на 2 половины и вставая вертикально, открывая что-то внутри. Сердце ударило в ребра. Он видел такие картинки в новостях, когда показывали репортажи из зоны боевых действий.

Новые боевые романы от популярного автора военного жанра. Суммарный тираж книг Сергея Зверева – более 6 миллионов экземпляров.

Девушка с белилами на лице лежала посреди комнаты. У нее были длинные иссиня-черные распущенные волосы, тонкие изящные руки, кукольное личико. Слева на виске виднелась рана, кровь в которой успела запечься и почернеть. На ней был надето традиционное японское женское кимоно красного цвета с большими белыми цветами.

Представьте, перед вами сидит хороший улыбчивый знакомый, и в один миг его лицо суровеет и становится жестким, как у самурайского воина на средневековой гравюре.

Водитель рейсового автобуса с труднопроизносимой латышской фамилий в этот миг потерял хваленое прибалтийское хладнокровие. Он дико завопил, вцепился в руль обеими руками и потянул его на себя, словно штурвал самолета. Ногой он до пола вжал педаль тормоза, но было тщетно!

- Мицуко, отдай мои деньги, сволочь! – завопил Журавлев и, толком не соображая, что делает, бросился к обидчику. Одним броском он оказался около Мицуко, вцепился в его футболку мертвой хваткой. Орояма схватил нападавшего за руки, попытался оторвать от себя.

- Гражданин Журавлев! – строго спросил его Агафонов. – Какое вы имеете отношение к убийству японской гражданки, являвшейся служанкой у профессора Мицуко Орояма? - Так ее убили! – простодушно изумился инженер. – А я-то думал: куда профессор так поспешно скрылся?

- Она – гейша! - с уверенностью знатока японской культуры заявил Сизиков. - Кто гейша? – раздраженно переспросил Агафонов. – Ты в своем уме? Какая гейша в Сибири, откуда она здесь возьмется? У нас в областном центре неандертальца реальнее встретить, чем гейшу на улице увидеть.

Фирма мертва. Официальные реестры пусты. Но в интернете ничего не пропадает бесследно.

Оставалось что-то третье. Что-то, не укладывающееся в привычные, удобные схемы корысти или сиюминутной, примитивной злобы. Личное. Глубоко личное. Настолько личное, что граничило с одержимостью.

Он произнес это без мистической болтовни, с мрачной, бытовой убежденностью. Проклятое место. Фраза повисла в пыльном воздухе не как откровение, а как давно известный всем местный факт, вроде плохой воды в колонке.

Человек с пачкой наличных, купивший дорогой профессиональный пигмент для маркировки, был не вандалом. Он был судьей, выносящим приговор и приводящим его в исполнение собственной рукой. И его приговор был адресным, точечным, выверенным.

Струя легла не абы как. Она не била веером и не падала водопадом. Она текла ровными, почти что целенаправленными, продуманными потоками. По спинкам тех самых кожаных кресел для клиентов, что стояли в центре зала, — по тем самым, на которые должен садиться важный гость, чтобы почувствовать свою исключительность.

Но, с другой стороны, у меня нет родителей (Лелик не в счет), нет братьев и сестер, нет бабушек и дедушек, даже тети какой-нибудь двоюродной и то нету. Ну, это уж лишнее, говорит же Светка, что родственники приходят только на похороны, а в жизни от них нет никакой пользы.

Я спрашивала психолога, потому что ничего не знала о своем раннем детстве. Больше того, я мало что помнила. Не было у меня ни воспоминаний, ни фотографий, и мелькало в словах психолога выражение «детская травма». А в чем там было дело, никто не говорил.

И я не стала спрашивать, почему он сам ничего не сказал мне. Ясно же, что я бы все равно не смогла быть с ним откровенной, и вообще, не зря у меня не получалось с парнями и подруг у меня не было. Мы, все пятеро, были отравлены тем временем, которое провели у Крысолова. Мы были как будто заморожены.

Под воздействием музыки лицо его непрерывно менялось – на моих глазах он превращался то в молодого человека, то в зрелого мужчину, то в дряхлого старика, тронутого приближающейся смертью… В какой-то момент вместо человеческого лица я увидела обнаженный череп с черными провалами глазниц…

Как только гипнотическая музыка замолкла, как только старый злодей выронил флейту, власть этого человека оборвалась, его гипноз отпустил меня, я снова стала самой собой.

Страх смерти — смерти, так часто настигавшей его за последнее время, — при- давал ему силы, и он все-таки умудрился выхватить этот пистолет, и мутнеющий рассудок заставил его на- жимать и нажимать курок, всаживая пули в тело шах- тера, который, и умирая, не отпускал его горла.

— Тьма с вами, с писателем и со штурманом. Но я бы на вашем месте подумал о том, что мы обязаны работать. Ра-бо-тать. Понимаете? Пусть «Сегежа» уле- тает — у нее свои дела. А мы будем править планетой. Мы останемся одни — вам это приходило в голову?

К утру вернулись в ракету и снова вышли на связь. Загребин не спал. Павлыш доложил: — Мы, Геннадий Сергеевич, сделали дырку до центра планеты. И ничего нет. Будем возвращаться. Не возражаете?

— Ну как он? — спросила она у Кирочки, которая взяла поднос из рук Гришки. — Оживает? — Вы же слышали, тетя Миля. — Кирочка показа- ла подбородком в сторону динамика, в котором успо- каивающе журчал голос Павлыша.

— Крысы там побывали? — спросил капитан. Аро ответил: — Да. Если они завладели всей планетой, мы ни- чего не сможем сделать. Крысы — хорошие санитары.

Снимок города, который капитан выбрал для вы- садки, прикрепили к стене. Сверху, с высоты тридцати километров, город казался коротконогим осьминогом, подобравшим половину щупалец. Он обнимал двумя из них полукруглую бухту, упрятав тело между высоки- ми холмами.

Судоплатов вдруг стал серьезным: - В общем, Демьянов Александр Петрович - прозвучал ты знатно! Информация твоя заинтересовала самого товарища Сталина. Теперь он лично будет наблюдать за ходом операции "Монастырь", за тобой и твоими подопечными из "Престола". У него, как выяснилось, есть какие-то особые мысли по этому делу. Понимаешь?

- Думаешь, как сбежать? - раздался за спиной хриплый голос. Демьянов обернулся. Сзади стоял тот самый седой военный, что предупреждал о наседке. "Седой" смотрел на Демьянова без тени улыбки на худом, давно не бритом лице. - Нет. Разве тут сбежишь? - сдержано ответил Гейне и отвернулся.

Он огляделся по сторонам, нашел камень с острым краем, торчащий из снега, и принялся перетирать об него лямки. Одну, затем другую. Освободившись от очевидных улик, он закопал их в снег. Сняв с шеи белый вязанный шарф и, привязав его к лыжной палке, он побежал в сторону немцев, размахивая перед собой импровизированным белым флагом, громко крича: - Nicht schießen!

Гейне лежал, уткнувшись лицом в снег и не понимал, что происходит. Перестрелка между нашими и немцами продолжалась, при этом ни та ни другая сторона даже не пыталась выпустить очередь по такой удобной цели, как лежащий на белом снегу человек в темной одежде.

Проснулись несколько огневых точек на краю Чертаново, заливая русские окопы пулемётным огнем. Одна пуля сбила с Маклярского шапку, вторая пробила дубленку у левого плеча. Подбежавший лейтенант Комаров и сержант-разведчик поспешно увели контуженного Маклярского в блиндаж.

Странное и весьма неприятное состояние между сном и явью, когда нет никакой возможности не спать, но и бодрствовать сил не осталось. Он лежал, не двигаясь, и не мог от усталости позволить себе даже размышлять. - Все завтра! - сказал он себе и закрыл глаза.

Если бы год назад мне сказали, что я буду бегать за этой девчонкой, рассмеялся бы прямо в лицо. Я вдруг четко и по минутам вспоминаю нашу самую первую встречу. Ничего не предвещало. Даже смотреть в ее сторону бы не стал, если бы Каролина сама не подошла.

Внутри полное опустошение. И отчаяние. И обида. Пока я все это время думала, что у нас столько всего впереди, Миронов знал, что наши отношения скоро закончатся. И молчал.

Рано или поздно я полюблю кого-то еще, кроме Миронова. Это же не на всю жизнь. Так. Первое сильное чувство. Такое болезненно-сладкое. Манящее и отталкивающее одновременно.

За неделю, что я прогуливаю гимназию, успеваю о многом передумать. Кроме нашей последней встречи с Ильей. Ее я как раз старательно блокирую в памяти. Потому что мне снова начинает казаться, что все не просто так.

Настал тот момент, когда я оказалась сильнее. Теперь его очередь страдать и бегать за мной. И мне ни капельки не стыдно за такие мысли. Следующий шаг за Ильей.

Что чувствуешь, когда целуешь кого-то в первый раз? Столько всего. Я даже не могу передать словами. Бабочки в животе расправляют крылья. Я парю над землей. Легкость и невесомость во всем теле.

Гуров, конечно же, сильно рисковал, давая незнакомому бомжу деньги и надеясь на его помощь, но вслух этого говорить не стал. Знал Лев Иванович, что делал. Заметь его сомнение Липатов хотя бы на малую секунду, то наверняка бы так и сделал – сбежал бы с деньгами.

– Ох, Господи, – неожиданно для Гурова вдруг испуганно перекрестилась Татьяна. – Там недавно совсем, я имею в виду этот карьер, нашли тело какой-то женщины. Ее вроде как убили, и в карьер, в воду закинули. – Женщина прикрыла рот ладонью и простонала: – Может, и Васьки уже в живых нет.

Лев Иванович озабоченно нахмурился. Теперь до него стала доходить вся суть сказанного Татьяной. Василия, скорее всего, действительно похитили. Зачем? Может, собираются убить, или… Или – что?

Она замолчала и, отвернувшись, стала смотреть в окно. Лев Иванович тоже ни о чем не спрашивал. Понимал ее состояние. Сколько бы времени ни прошло после смерти дочери, а мать все равно будет скорбеть по ней так, словно ее убили только вчера.

Услышав имя Ксении, Генрих вздрогнул, и с него сразу же слетел весь запал самоуверенности и самодовольства. Он сразу же все вспомнил самые ужасные в его жизни дни, вспомнил красавицу Ксюшу, и Ваську тоже вспомнил. А также и то, что именно отец в свое время обещал этому Ваське.

Были у Василия и другие причины не соглашаться на признание себя убийцей. Но остальные причины не были столь весомы, как первые две, а потому чаша весов вскоре перевесилась на ту сторону, на которую было положено будущее Васькино благополучие в виде несметных богатств, обещанных ему за десятилетние страдания.

«Что ж, — подумала я, заводя мотор, — чем больше зрителей, тем интереснее спектакль. Только вот конец у этой пьесы, похоже, будет кровавым. И неизвестно еще, кто выйдет на поклон, а кто отправится за кулисы в наручниках».

Я тронулась с места, проклиная гололед, Фомина, его жену и всю эту историю, которая постепенно приобретала узнаваемый образ не просто семейной драмы, а больших денег и, как правило, большой крови.

И — вот оно, знакомое чувство и привкус адреналина, горький, острый, бодрящий. Он заставлял сердце биться чуть быстрее, а пальцы — крепче сжимать руль. Здесь, в этой провинциальной заснеженной тьме, кто-то знал правду, кто-то лгал. А мне, как обычно, предстояло пройти по лезвию ножа — между холодной яростью отца, сидящего рядом, и ледяной молчаливой тайной, которая поглотила его сына.

«Новая ниточка, — подумала я. — Романтика — вечный двигатель проблем и источник дурно пахнущих историй».