Следователь же сказал, что Настю похитили из-за него, а если бы тогда, семь лет назад Звездин не бросил в лицо Айше страшные слова, а спокойно разобрался, то сейчас они были бы вместе, Айше была здорова, а Настя бы жила с каким-то другим мужем, от которого похитителям ничего не нужно.

— Вы сказали «убийство»? — Юрий дернулся. Его лицо побледнело. — Да. Сергея до больницы не довезли. Он умер. Никита намеренно отвернулся, чтобы не видеть, как вскинулся Алексей, ехидно фыркнул Максим, угрюмо скривилась Лидия и горестно всплеснул руками Юрий.

Группа прилетевших полицейских и охотники в дорогих, но теперь испачканных землей и хвоей камуфляжных костюмах смотрели друг на друга испытующе. Между ними, как граница, установилась гнетущая тишина.

Никита говорил уверенно, хоть и понимал, что шансов выжить у Звездина было мало. И врач, который первым спустился с вертолета, как-то тревожно качал головой и прятал глаза, отвечая на вопросы Никиты.

Никита бросил хмурый взгляд на пятно крови, почти впитавшееся в землю. Затем начал раскладывать щепки: одна длинная линия (тело), две покороче (руки), еще несколько (ноги, голова). Получился грубый набросок человека.

Спасатели в ярко-оранжевых касках и синих жилетах высадились на землю, съехав по веревке на спусковых устройствах, и уложили пострадавшего в специальные носилки, зафиксировав его двумя степенями страховки. Он был без сознания, сквозь бинты на груди проступили пятна крови.

Я ее не люблю, я дышу тогда, когда она смеется, когда она завязывает волосы в хвост инструментом для письма, когда ей страшно, а я могу помочь, забрать хоть крупицу ее прошлого, подарив надежду на будущее, где ей не причинят вреда. Никогда.

Мне не удалось выяснить, какой цвет любит Рид. Его одежда обычно нейтральная и не привлекающая внимания, что очень разумно. А моя сегодня, скажем, вызывающая и очень яркая. Поэтому я не стала угождать ему. А сделала ровно наоборот. Хоть он и говорит, что не любит розовый, знаю, что в глубине души, которой у него нет, ему нравится это безумие.

За последние четыре года, я поняла одну простую истину: люди ненормальные. Они вечно опаздывают, живут в своих домиках, суетятся и постоянно смотрят на часы по два раза. Ведь с первого невозможно запомнить. Вы тоже смотрите на телефон дважды?

Говорят, что признание недуга - первый шаг к его исцелению. Проблема лишь в том, что я не хочу исцеляться. Мой «недуг» - это мой мир, моя кровь на рубашках, мой выбор. Могу ли я себя изменить? Пробовала ли я? Конечно. Но я слишком труслива для этого. Перемены - не моя сильная сторона.

За всю свою жизнь я жалею лишь об одном моменте, что я села в машину к незнакомому мужчине. Это фатальная ошибка забрала жизнь лучшего человека в моей истории. Эта ошибка сломала меня, заставив причинять себе боль, улыбаться на людях, а в одиночестве темной квартиры, пускать себе кровь. Считаю ли я себя ненормальной? Определенно.

Некоторые люди настолько важны для тебя, что ничто — ни время, ни расстояние, ни жизнь или… смерть — не может за- брать их у тебя. Я редко вижусь со своими лучшими друзьями, но все равно сильно люблю их, а они любят меня, и они всегда придут мне на помощь.

Не важно, сколько в тебе магии и кто твои предки. Не важно, как ты выглядишь. Ничего личного.

Быть совершенно одной и быть одной среди люди, которые не желают твоего присутствия, - разные вещи.

Он опять прижал свой нос к моему подбородку, и я снова обняла его, благодаря вселенную за то, что у меня есть кто-то, кто любит обниматься не меньше меня.

Секреты любого масштаба – тяжелая ноша.

Только это была не сказка. Не легенда. Даже не популярный роман, из которого сделали фильм. Это была реальность. Моя реальность

Знаете, здесь говорят, если вам не нравится погода, нужно просто подождать пять минут и станет еще хуже

Самое ужасное в потере зрения то, что ты не можешь видеть лицо и эмоции человека, с которым говоришь. Особенно, если это девушка. Особенно, если эта девушка тебе нравится.

Выходит, ее домыслы, которые она считала чем-то, из разряда научной фантастики, оказались правильными. Уильям Кросби провел на улице три дня, чтобы просто поздороваться с ней и спросить, как идут дела у ее мамы.

— Это не гром. Это ледник. Когда льдины приходят в движение, он дышит.

– Лечебница Хепн – удивительное место, Элизабет. Здесь не бывает случайных людей или событий.

Фирма мертва. Официальные реестры пусты. Но в интернете ничего не пропадает бесследно.

Оставалось что-то третье. Что-то, не укладывающееся в привычные, удобные схемы корысти или сиюминутной, примитивной злобы. Личное. Глубоко личное. Настолько личное, что граничило с одержимостью.

Он произнес это без мистической болтовни, с мрачной, бытовой убежденностью. Проклятое место. Фраза повисла в пыльном воздухе не как откровение, а как давно известный всем местный факт, вроде плохой воды в колонке.

Человек с пачкой наличных, купивший дорогой профессиональный пигмент для маркировки, был не вандалом. Он был судьей, выносящим приговор и приводящим его в исполнение собственной рукой. И его приговор был адресным, точечным, выверенным.

Струя легла не абы как. Она не била веером и не падала водопадом. Она текла ровными, почти что целенаправленными, продуманными потоками. По спинкам тех самых кожаных кресел для клиентов, что стояли в центре зала, — по тем самым, на которые должен садиться важный гость, чтобы почувствовать свою исключительность.

…Пушкин много читает. Одна из его любимых книг — трилогия Алексея Толстого «Хождение по мукам». Чисто с профессиональной точки зрения его заинтересовал эпизод из судебной практики адвоката Смоковникова.

Январь сорок второго. Бригада получила приказ овладеть деревней Знаменка, оседлавшей развилку двух дорог. Гитлеровцы опоясали ее ДОТами. Избы на околице превратили в опорные огневые точки. В перелеске установили полевые орудия.

…Утро выпуска. Начальник училища берет под козырек. — Товарищи офицеры! Желаю вам боевой удачи! Зря не рисковать. Но я уверен, что питомцы Рижского пехотного военного училища ни при каких обстоятельствах, даже самых чрезвычайных, не посрамят этого знамени.

Теперь разрешите мне идти, — дама поднялась. — Если вдруг спросят, зачем я приходила — а они наверняка это сделают, то вы можете сказать: «Фрау интересовалась возможностью получения визы в Ригу». Я, во всяком случае, отвечу им именно так. В приемной дама протянула Воронцову руку в перчатке.

…В детстве о Юре заботились, главным образом, бабушка Оля и дед Сергей. Отец Николай Сергеевич, работавший счетоводом на Мантуровском фанерном заводе, умер, когда мальчику было три года. А тут еще братик народился, Колька.

Инвалид зашел в первый вагон. Стук-стук-стук. «Вот эти могут подать», — прикинул он, глядя на семью, занявшую две лавки: широкоплечий дядька, миловидная женщина, очевидно жена, и двое киндеров, мальчик и девочка. — Граждане пассажиры! Подайте, кто сколько может! — наддал проситель. Стук-стук-стук.

— Извините за глупый вопрос, но поют ли лебеди? — Легенда гласит, перед смертью они очень красиво поют…

Он хотел жить, твердо стоя на ногах в настоящем, а не в будущем или прошлом.

Нет людей, у которых нет права читать книги.

С наступлением весны я становлюсь радостным и воодушевленным, но, странное дело, я стараюсь не показывать остальным это свое настроение.

Мы в «Кинъёдо» предлагаем не только книги, но и пространство для творчества.

– А что, если я вижу только тебя? – Значит, у тебя что-то со зрением!

Невозможно забыть того, кого любишь всю жизнь, как бы ты не старался. Он оставляет следы, различные пятна: чёрные или цветные. А какие помнить, решаешь только ты. Сам!

Позориться – это моя суперспособность, а их не стесняются, ими гордятся.

– Завидую твоему Фабио! – он протискивается со мной в проëм кухни и подходит к двери в зал, который не там, где у нас, а в комнате, где наша с Каринкой. – Откроешь? Я касаюсь ручки и, покрутив, толкаю дверь от себя: – Почему? – Потому что ты и твоя грудь должны остаться в России, детка. Вы – еë достояние!

– Значит, я сдала зачëт? – стараюсь смотреть невозмутимо. Он вальяжно подходит, пристально глядя в глаза, и склоняется надо мной, опершись рукой о стену: – На тысячу процентов, – говорит с хрипотцой, прям Андреа Бочелли. Бровь опусти! На меня это не действует. Наверное.

– Можно у тебя переночевать? Верона.... Санта Клеопатра! Звучит очень двусмысленно… Это фиаско! В Италию! Мне срочно нужно в Италию!

Кайден снова произнес мое имя. Почему я реагирую на это так болезненно-сладко?

Я впервые ощутила силу в каждой клеточке. Силу, которую никто и ничто больше не сможет отнять у меня. Я не позволю.

Его тьма необъяснимо завораживала. Я не понимала, это или действие проклятой метки, или мое любопытство.

Монстр, вынужденный быть богом. Или бог, ставший монстром, чтобы выжить?

Возможно, твое находит тебя только тогда, когда ты к этому готов. Даже если находится до невозможного рядом.

Слепое обожание может привести к страшным последствиям. И нужно уметь вовремя остановиться. Найти в себе на это силы. Проигрыш тоже может спасти жизнь.