Если ты будешь вдали от меня слишком долго, я буду сниться тебе каждый раз, когда мы будем засыпать в одно и то же время. Мы станем встречаться в мире познания душ.

Теперь связь между ними стала ощутимой, точно невидимая веревка, соединяющая их намертво.

Одержимость местью с каждым днем все больше превращала ее в монстра.

Это было неизбежно. Твоя душа взвывает к моей, а моя — к твоей. Мы не смогли бы с этим бороться, даже если бы попытались.

Я бы сжег все это проклятое королевство, лишь бы ты была в безопасности. Если думаешь, что я блефую, то ты была крайне невнимательна.

Парадокс заключается в том, что от нас требуют устойчивости и концентрации, но в условиях, где не работают когнитивные навыки, которые для этого нужны.

Наш мозг формирует картину мира из того, на что мы обращаем внимание.

Исследования подтверждают: время, проведенное на природе, снижает количество негативных мыслей, успокаивает внутреннего критика и улучшает общее психическое состояние.

Когда мозг работает на максимуме, наше настроение улучшается, а энергия и мотивация повышаются, что позволяет намного легче сосредоточиваться.

Сон делает наше мышление более гибким, позволяет открываться переменам и адаптироваться, когда обстоятельства меняются, а информация обновляется.

Многозадачность не помогает, а, напротив, мешает сосредоточиться.

. А Нобу видела чудовище, точно так же искалеченное воспитавшим его дедом и считавшее, что это и есть любовь. Психолог объяснял ей, что Ота выражал свои чувства единственным понятным ему способом — через насилие и боль. Нобу слушала, но так и не смогла понять. В её душе не нашлось места для любви к чудовищу.

На самом деле Нобу не хотела, чтобы он уходил. Ещё полчаса назад мысль о том, что они останутся с глазу на глаз, приводила её в ужас, а сейчас ей казалось, что, если Араки уйдёт, она никогда его не простит. И именно поэтому он должен уйти.

Вернуться к прежней жизни… К какой из жизней ей предстоит вернуться? Все они разрушены, некуда возвращаться. Ота оставил после себя лишь выжженное пепелище, как и везде, где появлялся. Не было ни семьи, ни дома, ни друзей, к которым можно было вернуться. Только горечь потери и пустота.

— Знаешь, я начинаю тебя бояться, — признался Шин. — Только сейчас? — удивилась Сато.

Она шла впереди, вслушиваясь в звук его шагов, и ощущала себя заключённым, идущим на эшафот. А Араки — её палач, ненавязчиво, но неотступно следующий за ней, чтобы привести приговор в исполнение в тот же миг, как они вернутся в комнату. Впрочем, она заслужила это. Быть убитой тем, кого едва не убила сама, — чем не высшая справедливость?

Для него весь мир измерялся в бейсболе, и чем больше кто-то вкладывался в тренировки, тем сильнее его уважал Араки.

Мрак есть только отсутствие света, так же как боль и зло суть отсутствие Добра, а сами они не являются ни истинными, ни сущностными.

Когда почувствуешь у себя внутри огонь, беги! Кто знает, когда он погаснет и ты окажешься в темноте…

Каждый должен как червяк сам проедать себе дорогу.

Все мы — строители времени, гонимся за тенями и черпаем воду решетом: каждый строит из часов свой дом, каждый из времени сколачивает свой улей, время мы носим в мехах, чтобы раздувать им в кузнице огонь.

Он из тех, кто покупает свою улыбку на Востоке, а продает ее на Западе, или наоборот.

Она научила меня смотреть в лицо внутренним демонам, научила, что их присутствие еще не означает, что я сломлен. Она полюбила мою темноту, как я полюбил ее свет.

— Не стану лгать, что мне не страшно. Но любовь к ней сильнее страха.

Люди теряют любимых каждый день и как-то учатся жить дальше. Но я не герой. Я лишь семнадцатилетний парень, который хочет ее вернуть.

Но со всеми нашими недостатками мы идеально дополняем друг друга.

После этого мы, просто мальчик и его призрак, ничего не говорим — лишь с радостью смотрим на небо, даже когда на нем уже не видно звезд.

— Если я чему-то и научился за последние пару лет, так это тому, что следует проводить каждое мгновение с теми людьми, с которыми ты хочешь быть.

— Ты кинул в меня снежок! — Потому что ты улыбалась Мейсону, будто влюбилась в него! — Мне было десять, в десять невозможно влюбиться. — Возможно, — тихо сказал он, не отрывая взгляда от моего лица.

Поцелуй будил во мне все то, что я прятал долгие годы. Ненависть и любовь к маленькой девочке, от которой меня старались держать как можно дальше. Я ненавидел ее, но мечтал играть с ней, стать ее другом, а когда мы выросли, занять место своего брата и стать ее парнем.

Мне хотелось бы ненавидеть ее, хотелось бы презирать девочку, которая задирала нос так высоко, что легко могла сломать шею, но я не мог. Я раздражался, бесился и злился, а все потому, что был полностью сражен девочкой в розовом платье. Я понимал, что никогда не смогу стать ее другом, стать ее парнем, даже просто держать ее за руку, потому что я выродок, а она маленькая принцесса.

Такое чувство возникало незаметно, захватывало полностью и мучило в течение долгих лет. Это не любовь, но совершенно необъяснимая симпатия к мальчику, которая сбивала меня с толку по сей день.

Это было пыткой каждый раз смотреть на нее, ведь только на ее эмоции отзывалась моя душа. Ни одна девушка не способна была вызвать во мне что-то помимо похоти, никто, кроме нее. Меня нестерпимо тянуло к ней все время, и когда я чувствовал эту потребность просто увидеть ее лицо, ненавидел себя и ненавидел ее.

Почему же это всегда происходило? С самого детства тело совершенно странным образом реагировало на все, что было связанно с ней, а сердце ускорялось в тысячи раз. В такие моменты я злился и любыми способами пытался прекратить это, отталкивал ее, ведь знал, что если не сделаю это первым, придется мириться с тем, что она сама оттолкнет меня.

Я ее не люблю, я дышу тогда, когда она смеется, когда она завязывает волосы в хвост инструментом для письма, когда ей страшно, а я могу помочь, забрать хоть крупицу ее прошлого, подарив надежду на будущее, где ей не причинят вреда. Никогда.

Мне не удалось выяснить, какой цвет любит Рид. Его одежда обычно нейтральная и не привлекающая внимания, что очень разумно. А моя сегодня, скажем, вызывающая и очень яркая. Поэтому я не стала угождать ему. А сделала ровно наоборот. Хоть он и говорит, что не любит розовый, знаю, что в глубине души, которой у него нет, ему нравится это безумие.

За последние четыре года, я поняла одну простую истину: люди ненормальные. Они вечно опаздывают, живут в своих домиках, суетятся и постоянно смотрят на часы по два раза. Ведь с первого невозможно запомнить. Вы тоже смотрите на телефон дважды?

Говорят, что признание недуга - первый шаг к его исцелению. Проблема лишь в том, что я не хочу исцеляться. Мой «недуг» - это мой мир, моя кровь на рубашках, мой выбор. Могу ли я себя изменить? Пробовала ли я? Конечно. Но я слишком труслива для этого. Перемены - не моя сильная сторона.

За всю свою жизнь я жалею лишь об одном моменте, что я села в машину к незнакомому мужчине. Это фатальная ошибка забрала жизнь лучшего человека в моей истории. Эта ошибка сломала меня, заставив причинять себе боль, улыбаться на людях, а в одиночестве темной квартиры, пускать себе кровь. Считаю ли я себя ненормальной? Определенно.

Некоторые люди настолько важны для тебя, что ничто — ни время, ни расстояние, ни жизнь или… смерть — не может за- брать их у тебя. Я редко вижусь со своими лучшими друзьями, но все равно сильно люблю их, а они любят меня, и они всегда придут мне на помощь.

Не важно, сколько в тебе магии и кто твои предки. Не важно, как ты выглядишь. Ничего личного.

Быть совершенно одной и быть одной среди люди, которые не желают твоего присутствия, - разные вещи.

Он опять прижал свой нос к моему подбородку, и я снова обняла его, благодаря вселенную за то, что у меня есть кто-то, кто любит обниматься не меньше меня.

Секреты любого масштаба – тяжелая ноша.

Только это была не сказка. Не легенда. Даже не популярный роман, из которого сделали фильм. Это была реальность. Моя реальность

Этим утром меня заботило лишь то, как бы спасти Джона Джексона от пожизненного заключения. Теперь появились и другие серьезные поводы для беспокойства. Джимми только что сказал мне, что кто-то объявил заказ на мою голову. И тот, кто его исполнит, может загрести пятьдесят тысяч долларов. У каждого гопника и мафиозного «быка» в Нью-Йорке появились пятьдесят тысяч причин пустить мне пулю в лоб.

– Итак, Чарльз, скажите мне: что вы думаете про Марлона Брандо? – спросил мужчина, ставя чайник обратно на плиту. Чарли поймал себя на том, что ему вдруг стало трудно дышать. Паника, охватившая его в тот момент, когда его руки и ноги были примотаны скотчем к дизайнерскому креслу, ничуть не утихла. Если что, то страх Чарли только усилился.

Эта вещица очень много значила для них обеих. Для их семьи. Даже их выживание было связано с сердечками из маленьких бриллиантов, усыпающими серебряное кружево. Это ожерелье наверняка стоило больше пятидесяти штук. А заложить его можно было бы как минимум за десять, запросто. Скомкав его в руке, Руби бросила ожерелье в реку.

Сегодня Руби не хотела разговаривать с красным священником. Но тут, приглушенно ахнув, опустила руки, бессильно упавшие по бокам. Она все-таки услышала его голос. «Руб-би-и…» «Руб-би-и-и-и…» Ей не нужно было говорить, чтобы священник услышал ее. Он и так знал, о чем она думает. «Тебе нужно перерезать этому мальчишке горло. Только так ты сможешь…» – проговорил красный священник.

– Это обвинение в убийстве, – сказал Гарри. – Тут все возможно. Джексон посмотрел на Кейт. Она кивнула, сказала: – Гарри и Эдди правы. Когда в хорошем районе случается что-то плохое, полиция Нью-Йорка сначала производит аресты, а уже потом задает вопросы. Есть только один момент: ни Эл, ни вы так ничего и не сказали нам про пистолет, который полиция нашла в вашем доме.