Я не хочу больше ждать. Потому что я тебя люблю.

Доверие – штука болезненная, а рядом с ним оно просыпается само, без спроса. И вот это пугает сильнее всего.

Мне страшно. Страшно, что ты вернёшься домой, а я – в свою пустую берлогу.

Не тратьте его на ссоры: не успеете моргнуть – дети вырастут, родители постареют, а время всё продолжит бежать и бежать.

– Знаете, что самое забавно? Вы ненавидите магию за хаос. Это очевидно. А я ненавижу ваши бумажки за то, что в них не помещаются списки людей, которым вы собираетесь сломать жизнь.

Драконы влюблялись лишь раз за свою жизнь и делали это не так, как прочие разумные. Достаточно одного взгляда, и внутренняя канцелярия – отдел гордости, бюро осторожности и архив дурных привычек – уже шлёпали печати на акт приёмки-передачи судьбы «без права возврата».

Дружба среди ведьм была явлением частым и оттого особенно интересным. С древних времён они писали целые трактаты о том, что в одиночку можно сварить зелье, но чтобы наслать проклятие на целое королевство — нужна надёжная команда.

Её мир фантазий слился с реальностью, и они переплелись в нечто единое, одновременно пугая и маня. Всю дорогу до дома мысли Сони перепрыгивали друг через друга.

В воздухе витали ароматы корицы, кофе и карамели – вполне обычное сочетание для столь необычного места. Забравшись с ногами и облокотив на колени блокнот, она делала творческие пометки.

Воздух был невидим, но когда я накрыла ее руку своей, то почувствовала, как он закружился, щекоча тыльную сторону ладони.

Я правда очень за тебя рада. А я чувствую себя ближе к своему стулу, потому что не вставала с него весь урок.

Твои силы раскрылись быстрее, чем у любой знакомой мне ведьмы, и с этого момента твоя энергия будет только расти. У тебя есть годы, чтобы найти свой путь.

Гулкая пустота отозвалась в моей груди, и как бы сильно мне ни хотелось ухватиться за это притяжение, я знала, что оно даже близко не походило на истинную принадлежность. Эта призрачная надежда вдребезги разбивала мне сердце.

Физические раны зажили, но душевные оказались глубже. Похоже, страхи из моих снов прокрались в реальность и играли со мной злую шутку.

Моя магия разлита по венам, как лава, у которой нет выхода. Я даже не знаю, в чем моя проблема.

Павел осторожно перегнулся через перила. Далёкий пол подъезда плавал перед глазами. На полу, разбросав конечности, лежал Капустин Фёдор Григорьевич, бывший героический информатор подполья. В процессе приземления он ударился о каменный пол, под головой расплылась чёрная лужа.

– Не возьмёте, падлы! – заорал из квартиры жилец. – А ну пошли вон! Это было полное сумасшествие. Похоже, бывший господин полицейский плохо разобрался в ситуации. Он стрелял из «Вальтера» – оружие на вид скромное, но с высокой дульной энергией. Пули летели одна за другой, уродуя дверь.

Четвёртый потерпевший – крупный приземистый мужик – видимо, старший в группе охранников – получил пулю в живот, контрольную в голову, а ещё и штык-нож в горло. Он лежал на спине, выкатив стеклянные глаза, рот был приоткрыт, руки согнуты и сжаты в кулаки. Штык был всажен по самую рукоятку – и, видимо, вошел в пол.

У самого будто крышу сорвало! Он поменял обойму, бросился вперёд, пригнув голову. Дым развеялся, валялись гильзы, отпечатались следы на мокрой крошке. И ещё какой-то звук. Он поначалу не придал ему значения, повернул за угол, убедился, что проход чист, припустил по нему, как заяц, горячо надеясь, что товарищи не отстают.

Топорков завизжал, стал извиваться, оттолкнулся плечом от стены, споткнулся. Павел бросился вперёд, схватил его за ворот, втащил в безопасную зону за углом. Пули продолжали поливать каменную стену, рикошетили, визжали. Заорала Римма – как-то дико, протяжно, тоже схватила Топоркова, стала ощупывать. Тот вырывался, усиленно заикался.

Сторожа, что показательно, и здесь оставили в живых. Он сидел в комнате охраны, закутавшись в одеяло, трясся, как осиновый лист. Не старый, но весь какой-то высушенный, с лицом, иссеченным морщинами. Губы до сих пор были синие от страха. Он тискал в руках алюминиевую кружку, давился горячей водой, в которую забыл насыпать заварку.

— Давай, — выдохнул Шелестов. Две очереди хлестнули почти одновременно. Пули взбили фонтанчики земли в десяти метрах от цепи американцев, зацокали по камням, срезали ветки с чахлых сосенок. Эхо заметалось между пиками, множась и усиливаясь.

И тут они с Марией попали под такой шквал огня, что Буторину пришлось самому падать за камни и не высовывать головы. Рядом взвизгнула Мария, и Виктор пополз к ней, думая, что девушка ранена. Он подполз и увидел, что Мария лежит между камнями на боку, закрывая собой рацию, а рядом с ней на камнях осколки стекла и обломки корпуса рации.

Борис подозвал товарищей. По его мнению, нападавшие пришли с юга, оттуда, где склон был более пологим, поросший молодым редким леском. Там трава была примята, виднелись следы нескольких групп. Они окружили лагерь и ударили одновременно. Но эсэсовцы, судя по позам убитых, приняли бой и отстреливались яростно, прикрывая отход... Кого? Самого Клаусена?

Удар топора пришёлся по спине, но не плашмя, а лезвием, разрубая китель и плоть. Эсэсовец взвыл от боли и упал, но второй, тот, что держал женщину, мгновенно выхватил пистолет. Выстрел хлестнул сухо и резко, расколов весенний воздух. Крестьянин схватился за грудь, удивленно посмотрел на расплывающееся алое пятно на груди и медленно осел на колени, а потом завалился на бок, лицом в пыль.

Раздался выстрел. Потом ещё один. Кто-то из крестьян попытался спрятать мешок с мукой — его уложили на месте короткой очередью, даже не взглянув на упавшее тело. Эсэсовцы были озлоблены до предела: они знали, что там, за перевалом, их ждет плен, но все еще тешили себя надеждой, что американцы обойдутся с ними мягче, чем русские.

Немец вдруг выронил котелок и схватил автомат. Оперативники бросились в разные стороны, пытаясь укрыться от пуль за стенами. И тут же вдогонку им ударила длинная автоматная очередь. Коган прыгнул в укрытие последним, задержав взгляд на несчастной девочке. Эта заминка едва не стоила Борису жизни…

Мадам Дастин сомневалась в моей порядоч- ности. Закономерно, в общем-то. Я сама уже в ней сомневалась.

Чудовища всегда находят оправдание своим поступкам, умеют лгать и прятаться. Лгать я училась сама, прятаться меня научили.

Все кем-то притворяются, почему мне нельзя?

— При моем появлении леди редко теряют способность дышать и уж точно не бросаются к моим ногам, — продолжил голос по ту сторону закрытых век. — Они обычно разбегаются.

Я избегала своих отражений почти так же тщательно, как и дождя. А море любила. За горькую соль.

Дикие плетистые розы пахли перед грозой совершенно необыкновенно. Эта часть сада заросла так густо, что остов беседки, статуи и некоторые деревья прятались под ними, как старушки под шалями.

Молот стоял у приоткрытой входной двери, автомат АК-12М на изготовку, ствол смотрел в сторону стоянки номер семь. Широкие плечи перекрывали дверной проем, бронежилет 6Б47 сидел на нем как влитой. Он периодически переводил взгляд с прицела на боковое зеркальце, закрепленное на косяке, чтобы контролировать слепую зону.

Гул приближался. Диверсанты в доме забегали, закричали на английском. Пытались организовать вылазку — двое одновременно высунулись из разных окон. Ткаченко и Смирнов ударили очередями. Диверсанты отпрянули.

Ткаченко перекатился к заднему колесу, стреляя на ходу. Смирнов поднялся на одно колено, вскинул автомат, прицелился. Длинная очередь — почти целый магазин — в окно, откуда вел огонь диверсант. Пули крошили доски, выбивали щепки, одна зацепила диверсанта — тот вскрикнул, отпрянул от окна.

Ткаченко потянулся за рацией. И в этот момент из окон дома ударили очереди. Первая пуля пробила капот. Металл звякнул, из-под капота повалил пар. Вторая — попала в лобовое стекло, прошла в сантиметре от головы Ткаченко, вонзилась в спинку его сиденья. Третья ударила в зеркало заднего вида — пластик и стекло разлетелись по салону.

Крыша начала подниматься. Он не поверил глазам сначала. Подумал — показалось, игра света и тумана. Но крыша действительно двигалась, медленно, плавно, разделившись на 2 половины и вставая вертикально, открывая что-то внутри. Сердце ударило в ребра. Он видел такие картинки в новостях, когда показывали репортажи из зоны боевых действий.

Новые боевые романы от популярного автора военного жанра. Суммарный тираж книг Сергея Зверева – более 6 миллионов экземпляров.

Глаза зафиксировали крестовину, нишу за ней, легкое движение тени на стене — чье-то плечо. Он не целился. Он швырнул гранату мощным, отточенным движением от плеча, низкой, пологой траекторией, чтобы она не летела, а покатилась по полу, под ноги, в самый центр засады.

Из-за крестовины хлестнула очередь. Короткая, три выстрела. Не в его сторону — выше, на подавление. Рикошет. Одна пуля ударила в трубу в полуметре от его головы, высекла веер искр, осыпавшийся на плечи горячими булавками. Вторая с воющим звуком ушла в темноту коридора.

Майор достал из-за пазухи трофейную немецкую зажигалку — железную, с нацистским орлом, подобранную еще в бункере. Поджег пропитанную бензином ветошь, которую Иванов специально оставил у входа, и бросил ее внутрь грота, туда, где стояли пустые канистры с остатками горючего.

Волков нажал на спусковой крючок до конца. Очередь. Короткая, три выстрела. Контрольные. Все три вошли в грудь, чуть левее центра. Тело дернулось, как на виселице, оторвалось от ледяной стены и обмякло, сползло на бок.

Немец, тот, что с рацией или ящиком, пытался отползти, укрыться за выступом. Он тащил за собой длинную, темную палку — развернутую антенную штангу. Волков всадил в его сторону короткую очередь из ППШ. Пули, пятнадцать штук за полторы секунды, врезались в снег метром левее, подняв султан искрящейся пыли. Немец вжался в землю, исчез.

Палец лег на спусковой крючок. Но выстрел раздался сверху. Сначала прозвучал еле слышный щелчок спуска, который он почувствовал скорее вибрацией в воздухе, чем осознал, что это звук. Потом — хлесткий, сухой удар, который не столько услышал, сколько ощутил внутренностями, как удар в солнечное сплетение.

Девушка с белилами на лице лежала посреди комнаты. У нее были длинные иссиня-черные распущенные волосы, тонкие изящные руки, кукольное личико. Слева на виске виднелась рана, кровь в которой успела запечься и почернеть. На ней был надето традиционное японское женское кимоно красного цвета с большими белыми цветами.

Представьте, перед вами сидит хороший улыбчивый знакомый, и в один миг его лицо суровеет и становится жестким, как у самурайского воина на средневековой гравюре.

Водитель рейсового автобуса с труднопроизносимой латышской фамилий в этот миг потерял хваленое прибалтийское хладнокровие. Он дико завопил, вцепился в руль обеими руками и потянул его на себя, словно штурвал самолета. Ногой он до пола вжал педаль тормоза, но было тщетно!

- Мицуко, отдай мои деньги, сволочь! – завопил Журавлев и, толком не соображая, что делает, бросился к обидчику. Одним броском он оказался около Мицуко, вцепился в его футболку мертвой хваткой. Орояма схватил нападавшего за руки, попытался оторвать от себя.

- Гражданин Журавлев! – строго спросил его Агафонов. – Какое вы имеете отношение к убийству японской гражданки, являвшейся служанкой у профессора Мицуко Орояма? - Так ее убили! – простодушно изумился инженер. – А я-то думал: куда профессор так поспешно скрылся?