Профайлер остановился и оглядел собравшихся вокруг коллег. – Он хотел причинить как можно больше моральных страданий. – Однако отец даже не успел ничего понять, да и младенец тоже, – напомнил Перес. – Именно. – Уэйд ничуть не сомневался в своем выводе. – Объектом его ярости – его гнева и мести – была мать.

Теперь речь идет уже не о тебе и твоей карьере. Нас всех могут наказать? Понимаешь? И меня, и нашего прокурора. Слишком громкое дело получилось. Постарайся все сделать как нужно. В противном случае я тебе не завидую.

Кухарка не стала говорить, что все давно готово и молча пошла на кухню. Европейская кухарка сразу бы об этом сообщила. Кухарка в восточной семье - никогда. Это было бы знаком неуважения к хозяину дома. Почти хамством. В азербайджанском языке это означает «вернуть слова». То есть прокомментировать слова хозяина, как бы опровергая его.

«В одном он прав, – подумал Дронго, – в этом доме столько ненависти и лжи, что почти наверняка может еще что-то произойти. Нужно ожидать еще одной трагедии». Он даже не мог предположить, насколько был прав.

Она была местной и не могла заблудиться. Педантичная, дисциплинированная, пунктуальная как многие старые девы. Знала, что сегодня у Алхасовых будут гости и ей нельзя надолго покидать дом. Поэтому было выбрано место для встречи недалеко от дома. Место, хорошо известное в районе, но скрытое от посторонних глаз. И прийти сюда ее могли заставить только очень важные обстоятельства.

– Что случилось? – закричал Мирза, подбегая к ним. – Ему плохо, – невозмутимо сообщил Дронго. – Он что-то выпил? – спросил незнакомый мужчина, наклоняясь к Эркину. – Вы врач? – уточнил Дронго. – Да, – кивнул незнакомец. – Закройте дверь, – крикнул Мирза, увидев, как кто-то хочет войти. – Я влил в него сейчас почти полбутылки водки, чтобы нейтрализовать возможное отравление.

Он выпил третий бокал и мрачно подумал, что он редкий сукин сын. Посчитать количество женщин, с которыми он встречался за все эти годы, было достаточно сложно. Число получилось бы более чем внушительным.

Полицейский медленно поднялся, не выпуская ноутбук из рук. Невё следил глазами, как он спускается по склону к маленькому мостику, переходит на ту сторону ручья к парковке и садится в свою машину. Ручей спокойно пел свою песню. Торговый агент покрылся холодным потом. У него было такое впечатление, что он разговаривал с самим дьяволом. И в лесной тишине вдруг раздались его отчаянные рыдания.

- Кто-то вошел в лабораторию сегодня утром и унес биоматериал вместе с печатью. Еще секунду Сервас переваривал эту информацию. Его молчание не укрылось от Катрин Ларше. - Не знаю, что и сказать тебе, Мартен. Однако у меня нет ни малейших сомнений, что это именно кража. - Как можно украсть пробу, предназначенную для анализа ДНК, из лаборатории полиции? – изумился он.

- Вы в курсе нападения в Ницце? - Что? Какое нападение? - Резня в церкви полчаса назад. Трое убитых, у двоих перерезано горло. Нападавшего нейтрализовала муниципальная полиция. Страна на грани социального взрыва. Давайте, шевелитесь!

Он обвел взглядом обращенные к нему лица. Сколько таких совещаний он провел? Сколько расследований завершил, сколько тайн разгадал? Ему удалось поймать самого опасного серийного убийцу из всех, кого знала эта страна, студентов и детей-убийц, чудовищную супружескую пару, любителя змей, астронавта-убийцу… Иногда ему хотелось все бросить, и пусть кто-нибудь придет на смену. Но что еще он умел делать?

- И все же вы, с вашими-то оценками, проситесь в Уголовную полицию… - Я уже говорил, майор, что в Школе полиции вы – настоящая легенда. Работа с вами – все равно что сбывшаяся мечта. Я чувствую, как у меня подскакивает уровень серотонина, - прибавил он.

- Его глаза… Я их разглядел в свете фар… Когда он обернулся, то есть, я хочу сказать, когда он удивился, увидев машину… Он уже был сильно напуган… Он не машины испугался, это было что-то другое… Такого страха я никогда ни у кого не видел.

Что было силы Полянский ударил его в лицо, но тот успел увернуться. Однако все равно был сбит с ног бросившимся на него грудью убийцей, который, перепрыгнув через упавшего Лебедева, кинулся бежать. Иван Федорович тут же последовал за ним, мешая Лебедеву прицельно выстрелить.

Начальник тюрьмы наклонился и самолично поднял купюру. В гробовой тишине, установившейся в казарме, он медленно развернул сложеную денежку. Один уголок ее был и правда немного оторван, а на обратной стороне трехрублевого билета, в самом центре державного герба красовалось свежее кровяное пятнышко...

На убивца Ваня Жилкин не тянул... Мелковат. Не тот калибр. Тут и характер нужен покрепче. А вот этот «загорелый» — личность интересная. «Надо будет заняться им по приезде из Дмитрова», — подумал Воловцов.

«Бутырки»... Нечто отчаянно-безнадежное присутствовало в самом этом слове. Будто на что-то важное, что прежде составляло мечты и душевные чаяния, обрушилось навсегда, и оставалось лишь в сердцах махнуть рукой, всем разом, дескать, «ну, и хрен с ним»...

Новое дело... Три женщины, непосредственно не убивавшие, но принимавшие косвенное участие в убийстве и, возможно, знающие преступника... Ладно, поглядим, что к чему...

Дожидаясь Титова, Александр, как он сам показывал на допросах, услышал «душераздирающие» крики, доносившиеся из комнаты Марты, кинулся туда и увидел, что Марта убита, а неподалеку лежит тяжелораненая Ядвига.

– Ничего не замечаете? – Что? – Посмотрите на крайнего справа мужчину в заднем ряду. До этого Акуцу рассматривал только передний ряд, теперь же перевел взгляд на задний ряд вправо, как сказал Акияма. Как только он увидел лицо высокого мужчины, у него перехватило дыхание. «Лисоглазый»…

– А домой к ним ходили? – Разумеется. В тот же день и ходила, но дверь была закрыта на замок, и никто не отозвался. В тот момент я вспомнила о своем недобром предчувствии и решила, что случилось что-то очень плохое. С тех пор прошло более четверти века, но даже сейчас, когда Мицуко рассказывала об этом, она побледнела.

– Тогда куда же исчез Яманэ? – Если б я знал, нашел бы его. – Ну да, – учтиво улыбнувшись, согласился Акуцу. Но в глубине души он знал ответ. Яманэ очутился в тупике, но на дорогу, откуда ушел, тоже не вернулся. В этом случае в голову приходит только одно: кто-то из обитателей домов, отмеченных знаком Х, сказал неправду.

И тут в его голове всплыли события давних времен. Опустевшие полки супермаркетов. Преступники, раскладывавшие на них сладости с синильной кислотой, подвергали опасности жизнь огромного количества детей. Неужели к этому имел отношение его отец?.. Тосию внезапно сковало чувство страха. Почему те тетрадь и кассета лежали в ящике телефонного столика?

Когда они вышли из «Сино», Тосия обернулся и бросил взгляд на окно с сёдзи на втором этаже. О чем же говорили преступники в той комнате? Он поднял взгляд выше и заметил ворону, сидящую на черепичной крыше. Та взглянула на Тосию и, словно обвиняя его в том, что он помешал ей, хрипло каркнула.

В помещении склада, где, как считается, была записана эта кассета, преступники связали Кикути руки и ноги, заклеили ему рот скотчем и надвинули на глаза шапку, чтобы полностью закрыть ему обзор. Хотя прямо на голое тело они надели пальто и давали ему сладкие булочки и баночный кофе, но делали это не по доброте душевной, а для того, чтобы минимально поддерживать его жизненные функции.

Лусия не сводила с него глаз. В голове промелькнула какая-то мысль – не то образ, не то воспоминание, – которая лишь чуть задела сознание и сразу исчезла. – Или все эти мизансцены вдохновлены не судьбой самого Овидия, а только «Метаморфозами», – предположил профессор. – На самом деле убийца сообщает нам о своей собственной трансформации. О том, кем он стал: настоящим монстром.

Из-за холода все улицы, кроме центральных, были почти пусты, и Алехандро вовсе не отличался той храбростью, которую обычно на себе напускал. К тому же, в голове крутились и действовали на нервы все эти страшные истории преступлений… Он уже собрался идти дальше, как снова услышал шаги. Те же самые. Легкие. Чуть более быстрые. Спокойные. У него за спиной…

– А есть кто-нибудь, кто занимался этим делом? – Один из двух сотрудников Гражданской гвардии, кто первым приехал на место преступления. Он сейчас уже на пенсии. – А второй? – спросил Саломон. – Второй покончил с собой. – Покончил с собой? – Его нашли повесившимся в собственном доме. Через несколько месяцев после убийства.

Звука не было, только изображение. Тут наблюдавший за Габриэлем кашлянул. Все обернулись к нему. – Когда я проходил мимо его камеры, он… он говорил женским голосом. Потом мужским. А потом еще каким-то другим. – И что он говорил? – Что он должен кого-то убить… Женский голос умолял какого-то Рикардо не делать этого… я хочу сказать, не убивать его. – О господи! – выдохнул Ариас.

– Первую пару застрелили, вторую и третью зарезали. Кроме того, у первой пары был ребенок, у остальных детей не было. Что-то тут не вяжется… То есть, в общей сложности у нас есть позы тел, сочетания цветов и то, что тела были обнажены? – Не только. – Что еще? – Чтобы удержать тела в нужных позах, преступник пользовался клеем.

– Да будет вам, господин полицейский, – нежно проворковал задорный женский голос. – Давайте серьезней! Разве не видно, что я вовсе не Габриэль? На экране Габриэль Шварц коротко хохотнул, заведя за ухо прядь светлых волос. Затем выпрямил спину и скрестил ноги. – А как же тебя зовут? – растерянно спросил Ариас. – Я Марта. Мне нравятся ваши глаза, господин полицейский. Они очень красивые…

Лейла, особо не церемонясь, вытолкала в салон перепуганных бортпроводников. У нее был компактный узи, больше подходящий для хрупкой женщины, чем громоздкий Калашников. Эта двадцатипятилетняя женщина, выглядевшая гораздо моложе своих лет, наводила ужас на пассажиров. Восточное скуластое лицо с широко распахнутыми глазами казалось пылало гневом.

Ситуацию спас напарник. Палестинец, юркий как пустынная ящерица, бросил автомат, подхватил мешок и в прыжке ловко закинул его в пролом, как баскетбольный мяч в корзину. Двухочковый бросок удался. Они тут же побежали прочь. За спиной наконец то раздался глухой взрыв, крыша строения сначала приподнялась, а потом рухнула, похоронив под собой оборудование.

С ходу завязалась перестрелка. Времени на прорыв через заслон и подрыв двери уже не было. Трое палестинцев открыли шквальный огонь, создавая видимость атаки и тем самым отвлекая основные силы на себя, а Юрген вместе с напарником метнулись к постройке с другой стороны.

Палестинец только в самый последний момент сумел заметить, как блеснуло лезвие выкидного ножа. Он рефлекторно сумел сдвинуть предохранитель, но сильный и точный удар стального лезвия в солнечное сплетение оборвал его жизнь. Советский разведчик подхватил выпавший из ослабевших рук насильника автомат.

Батый уже расстегнул верхний карман рубашки, чтобы достать шифровку, как вдруг наткнулся на взгляд коменданта, который тот бросил на нелегала, прежде чем скрыться за дверью. Буквально на мгновение холодный внимательный прищур матерого террориста. Рука разведчика замерла.

Уже на середине полосы препятствий Батый быстро понял, что теряет физическую форму. Едкий пот заливал лицо, сердце вышибало изнутри ребра, а горячий воздух обжигал ссохшуюся гортань. Утешало лишь то, что Али, видя его медлительность, отринет свои подозрения. Однако и показывать себя полным мешком нельзя.

В этот миг он понял, что его ждет смерть, и даже смирился с ней. И тут под ним пронеслась Неффа, все еще путаясь в обрывках порванной упряжи, и подхватила его на спину. Даал едва успел ухватиться за кожаное седло, прежде чем она погрузила свой рог в волны и глубоко нырнула, отчаянно работая хвостом и плавниками-крыльями, чтобы спастись.

Он обернулся, и лицо его превратилось в маску боли и страха. – Как и Баашалийя, ошкапиры видят сны о прошлом. Это старая память. Их и наша. Общая. Наши мертвые кормят их. Нашей плотью. – Даал куснул себя за руку, чтобы продемонстрировать свои слова. – И нашими снами.

Фрелль с ужасом осознал цель этих увечий – внешность, которую они стремились передать. «Их изуродовали так, чтобы они походили на летучих мышей». При виде этих фигур, кольцом окружавших его, Фрелль съежился от ужаса. Именно с их губ и исходило то поначалу еле слышное пение, которое становилось все громче. Он попытался зажать уши, но руки по-прежнему не слушались. Фрелль понял, что именно слышит.

Заплетающимся языком она настаивала на том, что на самом-то деле у клашанцев не тридцать три, а тридцать четыре бога. Фрелль попытался это оспорить, но вид у нее вдруг стал задумчивым. Он до сих пор помнил, что Гейл сказала дальше. «Некоторые боги слишком уж хорошо упрятаны во тьме, чтобы свет мог добраться до них, особенно когда похоронены они под садами Имри-Ка…»

За все семнадцать лет жизни нога его ни разу не ступала в Кисалимри. До него, конечно, доходили слухи, ему показывали карты. И все же ничто не подготовило его к тому, что он увидел воочию. Принц считал огромной и родную Азантийю, королевский оплот Халендии, но в этих стенах могла поместиться сотня Азантий.

– Трехпалый, с белым мехом… Похоже, твой братец прикончил одного из мартоков. Хотя, судя по небольшому размеру ноги, это был годовалый теленок. – Джейс потянулся к уцелевшим ошметкам шкуры и отщипнул кусочек мха, который слабо светился в темноте. – Любопытно… Надо отнести эту ногу Крайшу и посмотреть, что еще мы сможем узнать об этих гигантах, которые бродят по Ледяному Щиту.

Иван Федорович не успел договорить. В комнату буквально ворвался пристав Винник и, не переводя духа, выпалил: — Мы нашли его... Воловцов перевел взгляд со станового пристава на Козицкого. Самсон Николаевич был бледен, как свежевыстиранное полотно. И губы его мелко-мелко подрагивали...

Уфимцев замолчал. А что, если на том бережку Павловки Попова поджидали злоумышленники? В Павловском было всем известно, что главноуправляющий везет в саквояже деньги. Лодочник переправил его на тот берег, до железнодорожной станции имеется какое-то расстояние, и вот на пути к ней на Попова и напали.

Весь сад был перекопан вдоль и поперек. Причем полицейские, проделав шурфы и накопав ямы, вовсе не собирались потом их закапывать, отчасти потому, чтобы было видно, что в этом месте работа производилась, а отчасти — из-за лени. Ведь обер-полицмейстер и его помощник приказывали копать, а не закапывать.

— Он ево, гад, ночью порешил. Попов приехал ночью с деньгами, чтобы, значит, наутро деньги господину своему отдать, поскольку не решился беспокоить графа ночью. Яша прознал про это, пришел к Попову и порешил его.

Обер-полицмейстер глянул на секретаря, занятого своей работой, потом снова перевел взгляд на управляющего имением Павловское. Козицкий сидел свободно и даже как-то расслабленно на первый взгляд, но вот руки... Руки у него были напряжены, и он ими крепко держался за подлокотники. Отчего?

Случилось несчастие? А вот это вполне могло произойти. И камердинер, по сути, был прав, когда сказал ему, что надо обратиться в полицию.

Я хотел, как лучше… Боль, которую испытывала Хизер. Я ощущал ее с того самого дня, как мы с ней познакомились. Чувство вины из-за смерти Флоры. Она страдала от приступов депрессии задолго до рождения Итана. Однако не подавала виду – жалела вас, боялась расстроить. Неужели не понимаете?