- Она – гейша! - с уверенностью знатока японской культуры заявил Сизиков. - Кто гейша? – раздраженно переспросил Агафонов. – Ты в своем уме? Какая гейша в Сибири, откуда она здесь возьмется? У нас в областном центре неандертальца реальнее встретить, чем гейшу на улице увидеть.

Он говорил, и я слушала, и внутри меня росло странное чувство. Не жалость — для жалости нужно быть включенной в его боль. Это было узнавание. Я видела таких людей. Они не спиваются, как Долгов, не озлобляются, как Геннадий. Они просто выключаются. Как лампочка, у которой кончился ресурс. Выключатель щелкнул, и света больше нет.

Грунтовка, по которой я прыгала на своем БМВ, объезжая ямы, была вся в маслянистых лужах и следах тяжелой техники. Ямы тут не засыпают принципиально — видимо, чтобы подчеркнуть концепцию тотальной безнадеги.

Я осталась в полутемном подъезде, прислушиваясь к себе. Странная смесь чувств: жалость, брезгливость, раздражение. Жалость — потому что человек сломался, и сломался окончательно. Брезгливость — потому что выбрал не борьбу, а падение. Раздражение — потому что потратила утро на то, что и так было очевидно с самого начала. Но кодекс есть кодекс: нельзя отметать версии, не проверив их лично.

В конечном счете дело было не в деньгах. Дело было в азарте. В том остром, сладком чувстве, когда ты берешь в руки первую тонкую ниточку и чувствуешь, что на другом конце что-то есть. Что-то большое, опасное и живое. А когда в игру вступает настоящий азарт, все остальное — усталость, жара, риск, даже страх — отходит на второй план. Главное — не отпустить нитку. И продолжать тянуть.

Моя работа — ходить по краю, где заканчивается курортный рай и начинается человеческое дно.

Отпуск был принесен в жертву. Но жертва, как мне казалось, того стоила. Потому что эта история с обгоревшими самокатами явно была не просто хулиганством. Она тянула на большую ложь и, возможно, на большую кровь. А это, как ни цинично, самый интересный вызов для человека моей профессии.

Мне хотелось оставить на своем теле не просто ее внешность, а ее душу.

Мы официально пересекли черту, и я сожгу за собой мосты, чтобы дороги назад, к простой дружбе, больше не существовало.

Забавная штука с родственными душами: они очень похожи на тебя. Ты ждешь, что кто-то новый ворвется в твою жизнь и унесет тебя в облака, но это не так работает. Родственные души растут вместе. Когда ты посмотришь ему в глаза, ты увидишь себя.

Сердце пропустило удар – это не любовь, это аритмия.

На фоне ее золотого сердца мое казалось совсем тусклым и черным.

Она добрая и нежная, всегда следит, чтобы все вокруг чувствовали себя хорошо. Но будь моя воля, ее потрясающие улыбки доставались бы только мне.

У женщины был серьезный, напряженный взгляд. — Тидзуко из той же породы, что семейство Табата, которое живет тут неподалеку. Всегда была такой. Если что задумала, обязательно доведет до конца. Хоть бы и после смерти. — Похоже, рассказ Ёсики поразил женщину. Она выглядела взволнованной. Под конец ее голос звучал устало и почти безжизненно.

Говорят, зимнее путешествие на север вдоль Японского моря делает из человека поэта, но для Ёсики оно оказалось весьма утомительным. После поездки на пароме и прибытия в Хакодате в толпе других пассажиров он только и мечтал о том, чтобы где-то остановиться и отдохнуть. Шел второй день его долгого пути почти без сна.

— Послушай, это всего лишь гипотеза, но что, если в далеком 25 году эпохи Сёва ребенка подменили на мертвого младенца? На Западе такое происходит сплошь и рядом. Представь: одна семья давно мечтает о ребенке, но их малыш умирает. В то же самое время в другой семье рождается двойня. Если один из близнецов скончается, это не будет таким ударом. Так почему бы врачу не поменять их?

— Если она находилась под водой с вечера девятнадцатого, а мы прибыли на место около пяти часов двадцатого, значит прошло менее двадцати четырех часов. Максимум двадцать. Кожа не могла так сильно разбухнуть за столь короткий срок. Если ты спросишь, какое минимальное время, на мой взгляд, для этого нужно, я с уверенностью могу сказать, что ее тело находилось в воде не менее тридцати часов.

Чем не сюжет для зимнего ужастика?! Тидзуко Кудзё давно мечтает прокатиться на синем поезде. И вот, наконец, ей удается достать билет, она с нетерпением ждет поездки. Но незадолго до этого ее неожиданно убивают. Однако дух ее не сдается. Призрак Тидзуко отправляется на Токийский вокзал, где, следуя первоначальному плану, садится в экспресс «Хаябуса».

Что за чертовщина. Ёсики задумался. Если все это правда, то это, должно быть, какая-то другая женщина, назвавшаяся именем Тидзуко. Они могли быть похожи благодаря пластической хирургии, и тогда обмануть человека, который видел только мелкое черно-белое фото на плакате с объявлением о розыске, ничего не стоит. Но зачем?!

Укай молча перелистнул страницу и показал еще несколько обрывистых фраз. Инабе…………а…………………третья глава……………..в………………..нет. Вероятность……………….соучастники……………..так……………..в таком……………..очевидно. …………………..тигр……………… ………сила притяжения солнца, луны и звезд……………..значит, преступник…………мир…………о…………….

— Ясно! — сообразил я. — Поэтому он и отволок меня из кабинета в гостиную. Когда мы обнаружили, что щеколда опущена, мне показалась нелепой мысль о том, что преступник решил окопаться в кабинете. А ему лишь надо было изолировать комнату на время, достаточное для того, чтобы сжечь улики. Теперь надо понять, что именно он хотел сжечь…

— Почему мы не обнаружили следов второго преступника, ведущих из дома? Когда Элиса ударили по голове, снег уже прекратился. Даже если преступник пришел сюда во время снегопада и поэтому не оставил следов по пути сюда, должна была сохраниться цепочка следов, ведущих из дома. Однако мы не нашли ничего. Значит, преступник все еще в доме.

Мы оба знали, что в кабинете установлена накидная щеколда. Классическая, как из старых детективов, опускающаяся сверху в гнездо. Макабэ упоминал, что поставил ее, потому что «какой же кабинет детективщика, пишущего о преступлениях в запертых комнатах, без щеколды»?

— Смотрите! — указал я. Как раз в этот момент тяжело бредущий среди деревьев в сторону речки незнакомец миниатюрного телосложения остановился, обернулся и посмотрел в нашу сторону. Я ясно разглядел красно-черные шрамы, похожие на ожоги, которые тянулись от его правой щеки к основанию шеи. Все как рассказывала Махо.

— Полицейские обязаны неукоснительно следовать букве закона, даже если в нем очевидные дыры. Из-за этого порой они пасуют пред лицом зла. Я же в этой войне как партизан, обладающий определенной свободой суждений. Конечно, одинокий партизан посреди целой армии полицейских мало на что способен, но все же, думаю, порой может оказаться очень кстати.

Но, с другой стороны, у меня нет родителей (Лелик не в счет), нет братьев и сестер, нет бабушек и дедушек, даже тети какой-нибудь двоюродной и то нету. Ну, это уж лишнее, говорит же Светка, что родственники приходят только на похороны, а в жизни от них нет никакой пользы.

Я спрашивала психолога, потому что ничего не знала о своем раннем детстве. Больше того, я мало что помнила. Не было у меня ни воспоминаний, ни фотографий, и мелькало в словах психолога выражение «детская травма». А в чем там было дело, никто не говорил.

И я не стала спрашивать, почему он сам ничего не сказал мне. Ясно же, что я бы все равно не смогла быть с ним откровенной, и вообще, не зря у меня не получалось с парнями и подруг у меня не было. Мы, все пятеро, были отравлены тем временем, которое провели у Крысолова. Мы были как будто заморожены.

Под воздействием музыки лицо его непрерывно менялось – на моих глазах он превращался то в молодого человека, то в зрелого мужчину, то в дряхлого старика, тронутого приближающейся смертью… В какой-то момент вместо человеческого лица я увидела обнаженный череп с черными провалами глазниц…

Как только гипнотическая музыка замолкла, как только старый злодей выронил флейту, власть этого человека оборвалась, его гипноз отпустил меня, я снова стала самой собой.

Ранее я видела мертвых только в куда более аккуратно презентованном облике: частную коллекцию египетских мумий, пожертвованных расхитителями гробниц эдвардианской эры в городской музей, где я прежде работала. Тела были замотаны бинтами с аккуратностью девочки-скаута, стремящейся получить награду за перевязку.

Никогда бы не подумала, что несгибаемую пожилую леди могло хоть что-то напугать. Ее страх оказался настолько заразительным, что я и сама начала нервничать, когда она ткнула пальцем в сторону главной улицы, широко распахнув глаза, и с трудом выговорила: — Мой участок! Там такой кошмар.

Внезапно я начала сомневаться, могу ли доверять хоть кому-то из соседей.

Несмотря на невысокий рост, незнакомец источал ощущение угрозы. Он остановился в центре зала, скрестил руки на груди и внимательно осмотрел полки, будто искал недочеты.

Под слоем пыли были видны следы того, что магазин мог стать истинной сокровищницей, полной уникальных и любопытных вещиц. Помещение заливал неяркий естественный свет из широких окон. Если привести все в порядок, то лавка превратится в очень приятное заведение. Кажется, Нелл и правда понимала, что делала.

Если бы Джастин не искромсал себя, потеряв так много крови, он мог бы вложить в удар побольше сил. При этом он изловчился-таки навалиться всем телом, однако Шерри это предвидела и соответственно изменила стойку. Ринувшись на него, обеими руками схватилась за кочергу, прежде чем та встретилась с намеченной мишенью – ее головой.

Ладонь сползла с таблички, нащупала дверную ручку и застыла на ней. Аманда касалась этой ручки, оставив на ней следы своей энергии. Импульсивно, даже не соображая, что делает, Артур наклонился и лизнул ручку. Вкус металла привел его в чувство, заставил преисполниться замешательством. Он и сам не знал, зачем это сделал, но и не питал уверенности, что раскаивается в этом.

Не надо было кидать тарелку в Артура. Вот если бы попала – тогда, может, оно бы того и стоило. Но попусту разбросать столько еды, хоть ее тут в достатке, грех просто непростительный. Она понимала, что придет время, – быть может, довольно скоро после того, как они покинут дом, – когда она не сможет позволить себе роскошь поесть, и воспоминания об этой потерянной еде станут пыткой.

– Нам не в тягость, – незамедлительно откликнулся он. Голос у него был негромкий, женственный, чуть ли не застенчивый. Его дружелюбный фасад заколебался, и крупный кадык подпрыгнул. – Прежде чем мы тронемся, я должен надеть вам повязку на глаза и наушники. Надеюсь, вы не страдаете клаустрофобией? – А если страдаю, это что-то изменит?

– Никаких крыс на сей раз, Джеймс? – полюбопытствовал Ричард Флэнниган с дурацкой ухмылкой во все его крупное раскрасневшееся лицо. Его вечерняя рубашка натянулась на бочкообразном брюхе так туго, что стоит ему кашлянуть, и пуговицы так и разлетятся пулями.

Мужчины и женщины в зале прервали свои беседы, синхронно провожая Банни взглядами до самого балкона. Пальцы пианиста продолжали порхать по клавишам, но даже он, не удержавшись, на секунду бросил на нее взгляд. Когда Аманда повернулась, чтобы посмотреть на свое отражение в окне, разговоры в зале возобновились, пантомима продолжилась. Аманда даже не заметила, что они замолкали.

Страх смерти — смерти, так часто настигавшей его за последнее время, — при- давал ему силы, и он все-таки умудрился выхватить этот пистолет, и мутнеющий рассудок заставил его на- жимать и нажимать курок, всаживая пули в тело шах- тера, который, и умирая, не отпускал его горла.

— Тьма с вами, с писателем и со штурманом. Но я бы на вашем месте подумал о том, что мы обязаны работать. Ра-бо-тать. Понимаете? Пусть «Сегежа» уле- тает — у нее свои дела. А мы будем править планетой. Мы останемся одни — вам это приходило в голову?

К утру вернулись в ракету и снова вышли на связь. Загребин не спал. Павлыш доложил: — Мы, Геннадий Сергеевич, сделали дырку до центра планеты. И ничего нет. Будем возвращаться. Не возражаете?

— Ну как он? — спросила она у Кирочки, которая взяла поднос из рук Гришки. — Оживает? — Вы же слышали, тетя Миля. — Кирочка показа- ла подбородком в сторону динамика, в котором успо- каивающе журчал голос Павлыша.

— Крысы там побывали? — спросил капитан. Аро ответил: — Да. Если они завладели всей планетой, мы ни- чего не сможем сделать. Крысы — хорошие санитары.

Снимок города, который капитан выбрал для вы- садки, прикрепили к стене. Сверху, с высоты тридцати километров, город казался коротконогим осьминогом, подобравшим половину щупалец. Он обнимал двумя из них полукруглую бухту, упрятав тело между высоки- ми холмами.

Судоплатов вдруг стал серьезным: - В общем, Демьянов Александр Петрович - прозвучал ты знатно! Информация твоя заинтересовала самого товарища Сталина. Теперь он лично будет наблюдать за ходом операции "Монастырь", за тобой и твоими подопечными из "Престола". У него, как выяснилось, есть какие-то особые мысли по этому делу. Понимаешь?

- Думаешь, как сбежать? - раздался за спиной хриплый голос. Демьянов обернулся. Сзади стоял тот самый седой военный, что предупреждал о наседке. "Седой" смотрел на Демьянова без тени улыбки на худом, давно не бритом лице. - Нет. Разве тут сбежишь? - сдержано ответил Гейне и отвернулся.

Он огляделся по сторонам, нашел камень с острым краем, торчащий из снега, и принялся перетирать об него лямки. Одну, затем другую. Освободившись от очевидных улик, он закопал их в снег. Сняв с шеи белый вязанный шарф и, привязав его к лыжной палке, он побежал в сторону немцев, размахивая перед собой импровизированным белым флагом, громко крича: - Nicht schießen!