– В глаза мне гляди! – взъярился Зиновий. Супруга посмотрела ему прямо в глаза. Что он такого в них увидел? Неизвестно. Только вот волна, бушевавшая в нем, охватила его с головой, наливая тело дикой злобой и неудержимой силой. Сейчас, если бы он захотел, он разрушил бы стены дома и разнес его по бревнышку в считанные минуты.

В следственной практике Ивана Федоровича подобное уже встречалось. Один убийца, стараясь спасти собственную шкуру, уверял, будто видел настоящего преступника. Описывал его подробно, с жаром, даже цвет глаз назвал. И всё же судебный следователь Воловцов разобрался, где правда, а где вымысел. Обмануть его было трудно.

Но человек с бульдожьим лицом, глаза которого заливала кровь, уже мало что видел. Он рванулся вперед и выбросил руку с финкой — коротко, зло, почти наугад. Удар пришелся не в соперника. Клинок мягко, почти без сопротивления вошел в живот метрдотеля. Тот тихо охнул, будто удивился случившемуся, прикрыл глаза, схватился за кровоточащий бок и медленно осел на пол, цепляясь пальцами за скатерть.

Как только они приступили к осмотру трупов – а начали они с Эльвиры Шимановой – то врач Коноплянкин, сидевший возле нее на корточках, заприметив слабое дыхание женщины, едва не закричал во весь голос: - Господи! Она без памяти, но жива. Дышит!.. - И уже совсем тихо: - Как такое вообще может быть? Бедная…

Кровавые следы вывели Авдотью Корякину из ее комнаты сначала в коридор, а потом в комнату соседей. Она совсем не удивилась тому, что увидела в спальне соседей. Там, на деревянном полу, в луже крови, лежала Эльвира Шиманова, – Авдотья узнала ее лишь по одежде.

Обе ее дочери лежали бездыханными. Старшая, Оксана, четырнадцати лет, лежала на кровати с подобранными к животу коленками. Голова ее была размозжена, волосы слиплись от обильно пролитой крови и казались приклеенными к голове. Глаза и рот оставались полуоткрытыми, как будто девочка собиралась что-то произнести, да не успела.

Некогда новорожденный Сэншу едва успел открыть глаза, но уже знал — время властвует над ним. Время решает, когда он может вмешаться. Вся его жизнь подчинилась этому правилу — всему свое время. И в прошлой его жизни, и в этой, правила были в самой структуре мира, и он не имел права их ослушаться.

Отчего-то купюры оттягивали его карман сильнее, чем он ожидал. Мир вообще любил переворачивать его позицию с ног на голову. Прямо назло, да?

— Знаешь, имя, которое ты носишь, — произнесла она, и он невольно отпрянул, — ничего не значит. Без тебя его даже нет. Это ты наполняешь его смыслом, а не наоборот.

Она улыбалась. Это заставило Якко неуютно поежиться. Весь ее расслабленный вид будто говорил: у меня на уме какая-то идея, так что ничего хорошего не жди.

— Все хорошо, — сказал он, будто в трансе. Камо кивнул и повернулся к остальным. — Это надолго? — спросил он, не обращаясь ни к кому конкретному. Сколько теперь Эйхо ни стремился поймать его взгляд — все было напрасно. Якко вдохнул эту мысль вместе с сухим острым воздухом — теперь это был его друг. И отчего-то этот подарок хотелось запрятать подальше от всех остальных.

И если ценой иллюзий была боль, то ответом боли всегда будет — любовь.

Во время чрезвычайных ситуаций люди обычно страдают больше не из-за самого ЧП, а из-за своего окружения. Безумная толпа, напуганная бедствием, отличается особой жестокостью и готова снести все на своем пути. Люди, к сожалению, вообще страшнее любых катаклизмов, и доказательства тому можно увидеть во время пожаров, наводнений, землетрясений… …а также сигнала тревоги из-за побега бешеного волколака.

Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Можно забыть об этом, если вы гонитесь за сыром, но, если вас чуть ли не насильно заставляют за ним лезть, не вспомнить великую поговорку – верх глупости. И раз у меня не было возможности отказаться от сыра, то стоило хотя бы узнать, как устроена мышеловка.

Любая история похожа на цепочку – ничто не происходит просто так. У всего есть предпосылки, которые, подобно звеньям цепи, следуют друг за другом, переплетаясь между собой, пока наконец не произойдет что-нибудь значимое. Это касается всего, начиная с обычного завтрака и заканчивая развязкой войны. Просто порой мы не замечаем крохотных, хорошо скрытых предпосылок. Или не хотим замечать.

– Господин Змеев утверждает, что вы, Василиса, и вы, Тимофей… так… сейчас найду… а, вот: «вскрывали на его глазах труп, рассказывая при этом анекдоты с нецензурной бранью». – Главврач посмотрел на нас. – И еще там что-то о том, что вы хотели отравить его, взорвать больницу, устроить конец света, ну и так, по мелочи. Что можете сказать в свое оправдание?

Как и во всей больнице, нос здесь приятно щекотали запах хлорки и аромат кофе. Было бы довольно уютно, если бы не одно «но». Сейчас это самое «но», представляющее собой шестидесятилетнего мрачного мужчину с длинными черными волосами, безмятежно посапывало во сне. На белой постели даже в полумраке ясно выделялись его смуглые руки, голова… и длинный темный чешуйчатый хвост.

Этот парень был вполне себе цел и невредим, хотя бледный, даже желтоватый оттенок кожи мало отличал его от лежащего передо мной раненого. Мой лучший друг, гордо именующий себя врачом, не выносит вида крови. И сейчас вид у Тимофея был такой, словно его должно вот-вот стошнить.

Я сглатываю подступивший к горлу комок. По чему она говорит о какой-то опасности? Снова смотрю на ее руку. — Что случилось, Лили? Вижу, как она нервно облизывает губы.

Глаза мокрые — я понимаю, что она плакала. Говорить Лили не хочет. Я встаю, иду за антисептиком и антибактериальной мазью, а вернувшись, занимаюсь царапинами. Она сидит словно тряпичная кукла и даже не поворачивает руку, так что мне приходится делать все самому.

Глаза у нее делаются большие, рот приоткрывается, она роняет мою руку, потому что обе ее безвольно повисают. Уже в следующий момент она замечает эту свою непроизвольную реакцию и пытается сыграть назад, потому что не хочет огорчать меня еще больше.

Той ночью я наговорила лишнего, чего на самом деле не хотела, и самое страшное — если тебе здесь так не нравится, почему бы просто не уйти?

Мы накричали друг на друга, и Джейк взял свою подушку и устроился спать на диване, а утром ушел, почти не поговорив со мной и толком не попрощавшись. Теперь его нет дома, он не отвечает на звонки, и я боюсь, что знаю почему.

Я принялся шарить по книжным шкафам. Дневники нашлись, против ожидания, быстро. Они аккуратно стояли все вместе, дневники, наверное, лет за десять. Каждая тетрадь в шикарном переплете с замочком. Не сомневаясь ни секунды, я снял их с полки. Решил унести с собой и почитать. Замочки просто сломаю. Когда текущий круг завершится, все станет на место само собой, замки окажутся на своем месте.

При перезагрузке круга сцена, которой я стал свидетелем, сотрется из памяти ее участников… Никогда еще я не был так рад этому правилу дыры во времени. Мне претила мысль повторять эту дурно пахнущую стратегию еще несколько раз, вплоть до последнего круга и зафиксировать как окончательный вариант дня. Нет, так не пойдет, решительно подумал я. Надо придумать какой-то совершенно другой способ.

Убийство повторилось, хотя весь мой предыдущий опыт говорил, что такое невозможно. Конечно, прежде в период действия дыры столь драматических событий, как убийство, не случалось. Я ступил на неизведанную территорию. Вполне естественно, что расхождения, ставшие результатом моих же действий, стали для меня неожиданностью. Вот что я имею в виду, говоря о сложном законе причинно-следственных связей.

Как они дошли до убийства, какие мотивы ими двигали, я не знал. Непохоже, что у них было намерение убить деда, возможно, в процессе разговора, когда они начали его убеждать принять решение в их пользу, произошла какая-то эмоциональная вспышка. Поэтому если я буду внимательно следить за тем, чтобы они не подходили к старому дому, дед должен пережить этот день. У меня была такая уверенность.

Единственный, кто способен намеренно отклоняться от предопределенного во время действия дыры повторяющегося сценария, – это я сам. Потому что только я знаю о феномене повторения и понимаю, как он работает. Иными словами, если на втором круге вдруг случилось нечто такое, чего не было в оригинале, значит, это я в чем-то виноват. По-другому не объяснишь. Тогда получается, что убийца деда – я.

В оригинальной версии дня никаких ужасных событий и этого убийства не произошло. Это неоспоримый факт. Как же на втором круге, который в принципе должен повторять оригинальный, могло произойти такое непредвиденное событие? Это невозможно. Такого не могло быть. И тем не менее это случилось. Свидетельство тому у меня перед глазами. Дед мертв, в этом не может быть сомнений. Что же происходит?

Брат оказался в опасности. Я тоже оказалась в опасности, но это одно и то же. Ее следовало предотвратить.

Все же мозг – не сундук. Мозг – штука опасная. В нем есть укромные ниши и расселины, он изобилует тайными лабиринтами и похож на пчелиный улей. Вторгаться туда можно лишь на свой страх и риск. Попробуй засунуть в улей руку – и в нее вопьются тысячи ядовитых жал.

Те, кто вставал на пути Эмиля, потом многие годы подвергались преследованиям. О них распускали грязные слухи, им посылали письма с требованием держаться подальше, против них подавали судебные иски. Эмиль обрушивал на головы противников горы бумаг, и несколько местных жителей уже обанкротились, пытаясь покрыть судебные издержки. Однако Джоан на нас не нападала и никаких объяснений не требовала.

В подзаголовке содержался вопрос, который можно было воспринять как утверждение: «Не столкнул ли не внушающий доверия муженек жену с моста? Соседи заявляют, будто слышали крики в ночь перед тем, как женщина пропала. Убийство ради страховки? У пары имелись астрономические долги, говорит один из знакомых».

В отличие от обитателей коммуны, Эмиль хорошо питался, занимался спортом, путешествовал. Обладал интеллектом, не знающим себе равных в нашем мире. И я – тощая пятнадцатилетняя воровка… Зато я умела любить. Умела поклоняться. То, что нужно Эмилю.

У меня перехватывает дыхание. Не хочется говорить с ним о Сабрине и Уильяме, о том, как мужья обращаются с женами. Опасная тема: из-за нее Габриэль девять лет назад исчез из моей жизни. Потом мы долго пытались снова сблизиться.

«Добро пожаловать в ад» — гласила надпись на стене заброшенного дома в нескольких километрах от конечной остановки.

Закат одной из великих империй 20-ого века начался не в Беловежской Пуще 1991-ого года и даже не в Прибалтике, объявившей себя свободной тремя годами ранее. Все началось здесь, теплой апрельской ночью 1986-ого, когда над Украиной, а вместе с ней и над всей страной, вознеслась в небо радиоактивная радуга.

Время лечит любые раны, в том числе и плутониевые...

Внезапно песок начинает бурлить. Одна за другой из него вырываются вспышки пламени. Это гнездо огненных драконов. Пляж становится смертельной ловушкой. Приближающееся пламя мгновенно испепеляет все живое, а следующая за ним мать семейства считает чужака угрозой для выводка и собирается прикончить на месте. Жить мне остается всего лишь несколько мгновений.

Астер поднялся с места. - Мне нужно отлучиться, кое-что проверить. Пожалуйста, оставайтесь здесь. Скоро за вами придут. Оставалось надеяться, что это будет не мэтр Перкинс, готовый проводить меня в обещанную камеру.

Порой поклонники вызывали у меня интерес и даже симпатию, но ничего похожего чувствовать не доводилось. Искры, летавшие между нами с момента встречи в агентстве, превратились в пожирающее пламя. Сердце стучало так, что его должны были слышать на другом конце города. Через мгновение я поняла, что грохот мне вовсе не почудился, потому что прямо над нашими головами проломился потолок.

Я сидела на корточках, тщетно пытаясь открыть замок калитки парка лорда Гримсби, и с каждым мгновением все яснее понимала, что ничем хорошим эта затея не закончится. Летние сумерки густели и вот-вот должны были смениться темнотой, а мой первый опыт взлома и тайного проникновения проваливался на глазах.

- Носовой платок? - удивилась я. - А что за синие пятна на нем? Чернила? - Нет. Это остатки сонного зелья. Оно смешано с чем-то сладким и липким, по запаху похоже на варенье из снежнеягодника. Именно от него на полу остался след. Хорошо, что тебе не удалось его отмыть. - Я едва не уничтожила улики! - охнула я с запоздалым осознанием. - Одни проблемы от этой уборки!

Он взял со стола чашку из невесомого фарфора, сделал глоток, украдкой поморщился и выдавил: - Весьма необычный вкус. Я одарила его самой милой из своих улыбок: - Мой личный рецепт. - Что, вы сказали, входит в его состав? - Я об этом не говорила. Леди не раскрывают всех своих секретов.

Каждый раз он думал, что не может желать ее сильнее, и каждый раз ошибался.

Правда отбрасывает тени, Но те всегда лишь там, где свет.

Нет страха там, где нет надежды, Нет боли, грусти без любви, Проложат путь любой невежде Сердец отчаянных огни.

Невозможно уничтожить нас, не уничтожив мир.

Судьба редко бывает к нам благосклонна, Но наша сила в том, что мы никогда на нее и не полагаемся.

Приятные привычки и маленькие традиции – то, что способно скрасить жизнь даже в самые тяжелые времена. Они дарят чувство приземленности и контроля, даже когда кажется, что мир рушится по частям.