Поравнявшись с вагоном, у которого на двери был виден наведенный белым герб, человек распрямился, огляделся, быстро взобрался на насыпь, ухватился за поручни, подтянулся, поднял и опустил руку. И только собирался спрыгнуть, как дверь вагона распахнулась, полыхнул свет фонаря, гаркнули: - Опять?! Давай отсюда!

Свист вышел оглушительным! Тося, крикнув: - Стоять! Милиция! - отчаянно шагнула на поляну. Но тут снова пошел паровоз, резанул по глазам яркий свет фар, и она невольно зажмурилась. Тося скорее почуяла, чем услышала шаги за спиной – удар, в голове, будто что-то взорвалось, земля вдруг вздыбилась и ударила в лицо.

Тот, который нес человека, вдруг охнул, прошел какое-то время, сильно хромая, опустил свою ношу на землю и сам присел рядом. Что он там делал, было не видно. Тот, что шел рядом, продолжал ругаться, второй, похоже, огрызался. Прошел по путям маневровый, резко взревел, так же резко оборвал рев, и Тося услыхала обрывок фразы, сказанной в голос: - …Пихай в чегтов согтиг!

- К врачу бы тебе. Удар сильный. - Холодного приложить – и само пройдет. Или слу-у-у-шай, - тут красные глаза зажглись от вдохновения, - давай поссоримся с тобой, и ты меня вроде бы того, треснешь… а? Сергей вежливо отказался. - Ну нет – так нет, а то было бы красиво, по-гусарски.

Колька, обогнув машину, открыл пассажирскую дверь – вывалилась голова, запрокинулась, повисла, болтаясь на длинной шее, челюсть отвалилась. Может, хапнув судорожно воздуха, человек и пришел в себя, начал дрыгаться, попытался повернуть голову – и вскрикнул: - Ты… кто?

Она подалась послушно, глядела в упор, лишь на какой-то малюсенький момент взгляд ее метнулся в сторону, ему за спину. Чуть шевельнулись губы, он угадал скорее, чем услышал: - Нет. Но поздно. Взорвалось в затылке, земля ушла из-под ног. Нарастающий самолетный гул в голове - и все.

Он медленно, без единого скрипа, вскинул оружие. Ствол смотрел в ту сторону, откуда доносились звуки. В прорези прицела плясала чернота развалин, и он понимал, что сейчас решается все: друг или враг. Слишком много «волков» в человечьем обличье бродило в этих стенах.

Выстрелы грянули почти одновременно, разорвав вечернюю тишину в клочья. Анна вжалась в солому, зажмурившись и заткнув уши, но звук все равно прошил ее насквозь. Когда она решилась открыть глаза, двое стояли на ногах, а третий - человек в горных ботинках - лежал на земле лицом вниз, неестественно подвернув руку.

Человек в ботинках, поняв, что обнаружен, медленно, с нарочитым спокойствием, выпрямился во весь рост. Он поднял руки, показывая, что безоружен, сделал шаг вперед, на открытое место, и сказал по-немецки: - Не стреляйте, я свой.

Правый каблук соскользнул с осыпавшегося кирпича. Сосновский на мгновение завис над пустотой, вцепившись пальцами в щель между камнями. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Он выдохнул, прижался щекой к шершавой стене и заставил себя двинуться дальше.

- Нет, его тут ждали, - возразил Коган. - Засада это, лейтенант. Снайпер стрелял бы сюда через окно с улицы. И полковник не стал бы стрелять в снайпера из пистолета, потому что снайпер мог находиться на расстоянии метров в сто от него. А полковник стрелял в дверной проем, который ведет в другую комнату. Вон туда. Пулю уже смотрели?

Вдруг под ноги ему закатилась ручная граната. Ничего другого оперативнику не оставалось, как броситься в оконный проем. Над головой грохнул взрыв, вспышка, за которой последовал треск деревянных конструкций, что-то обрушилось, а Крымов, удачно приземлившийся на кучу песка, вскочил на ноги и бросился к зарослям черемухи на краю участка.

Сметанин достал из футляра для очков инструкцию и внимательно ее изучил. Надо было позвонить по телефону и назвать кодовую фразу. Звонить из дома нельзя, телефон наверняка на прослушке. Можно пойти позвонить из телефона-автомата, но звонок наверняка засекут и быстро вычислят. Значит надо обмануть наружку.

- Расслабься, мой друг. Никакого вреда мы тебе не причиним. Я буду задавать вопросы, а ты отвечаешь только «да» или «нет». Ничего пояснять не надо. Только «да» или «нет». Понятно? - Понял, не дурак, - попытался пошутить Сметанин, скрывая волнение.

Раздраженная женщина, не прощаясь, отодвинула Ломтева в сторону и гордо пошла по своим делам. Андрей посмотрел ей вслед. Взгляд спустился невольно ниже спины, он опять представил картину в холодной ванне и уже не смог сдержать рвавшегося изнутри приступа смеха.

Лохматый невольно развернулся в сторону огня и стал пятиться, отстреливаясь, прямо на засаду. Майор в прыжке, нанес ему оглушающий удар в голову, и они покатились по траве. Ломтев выскочил следом, прикрывая контрразведчика от возможных попыток диверсантов прийти на помощь командиру.

Вдруг один из ангольцев вскрикнул и с громким воплем, бросив автомат, выбежал на поляну. На настороженный взгляд командира, спецназовец показал правую руку и что-то неразборчиво залопотал. На запястье виднелись две маленькие дырочки. Его укусила саванная змея. Стоящий рядом боец быстро скинул рюкзак и начал лихорадочно искать аптечку.

Засада была организована грамотно: перекрестный огонь хладнокровно велся с двух сторон. Это говорило, что действуют не простые бандиты, а довольно хорошо подготовленные бойцы, среди которых были явные военные профессионалы. Десант ответил и завязался бой.

Я остановила машину на обочине и взмолилась, чтобы стать деревом, китом или волной — вещами, которые всегда остаются собой и не пытаются выдавать себя за что-то еще. Прекрасно все, что хранит верность себе, а потому в природе, если смотреть на нее правильным взглядом, не бывает ничего уродливого.

Решимость мою подкрепляет тот факт, что происходящее со мной менее важно, чем то, как это повлияет на все вокруг меня. Вдыхаемым воздухом я сокрушаю и перерождаю мир. Вот что значит быть живым.

Когда нужно выбирать между мелким неудобством сейчас и страшным мучением по прошествии пяти лет люди всегда — всегда — выбирают второе.

Сверху донесся нежный рокот. Я посмотрел на вершину гряды и увидел его. Он удерживал лазурные небеса у себя на плечах, махая мне ушами точно бабочка крылышками.

Наступает момент, когда только общая форма человеческого тела позволяет тебе ходить, работать и есть, не разлетаясь на части подобно воздуху, поскольку ничего внутри нет. Страдание со временем становится уютным как дранная старая пижама, которую предпочитаешь обновке.

Иногда я холодею, слушая его истории. Иногда мне хочется плакать. Но я всегда представляю, кем бы он мог стать, если бы его жизнь приняла иной оборот. И испытываю извращенную радость от того, что все сложилось именно так. Ведь если бы его жизнь действительно приняла другой оборот, мы бы никогда не встретились.

— Что ты делаешь? — Все, что захочу

Черт, раньше мне казалось, что в личной жизни творится полный бардак, но это какой-то совершенно новый уровень.

У пташки есть коготки.

Я мгновенно теряюсь в густом, обволакивающем водовороте сумасшествия. Одного на троих, умноженного, и оттого еще более острого.

Мне так страшно: в пропасть без оглядки! Жутко! И свободно внезапно.

— Любовь — это почти то же самое, что и смерть...

— Самый простой и в то же время благородный выход. Приехать и охранять Виолетту, пока она от вашей заботы сама не захочет сбежать. — А знаете, пожалуй, мы именно так и поступим! Уж мы ее окружим вниманием! Она у нас попляшет!

Нет ли у вас фотографии вашего мужа, где он, так сказать, посвежей?

Та подбежала к бочке, проверяя, плотно ли та закрыта, и увидела в ее крышке трещину. Удивившись, попыталась просунуть в нее ноготь — большая деревянная планка оторвалась. В нос ей ударил сильный отвратительный запах. Она заглянула внутрь бочки… И тут же Ван Чжэ, наливавший толстяку чай, чтобы тот прополоскал рот, услышал оглушительный вопль.

— Когда его эмоции немного улягутся, я хочу с ним поговорить. — Фан Му смотрел прямо на Бянь Пина. — Ответы у него. — Хорошо. — Тот отвел взгляд, чувствуя, как сердце начинает колотиться. — Я все устрою. Хорошо знакомый ему Фан Му вернулся.

Тело взрослого мужчины, с поникшей головой и опущенными руками, «стояло» у стены. Этому жуткому вертикальному положению оно было обязано десяткам полос серебристого скотча, плотно приклеившим его к поверхности.

Дверь была приоткрыта лишь на небольшую щель, однако даже так было видно обилие брызг крови на кафельном полу.

Фан Му усмехнулся. — Готовлюсь к лекциям, преподаю, работаю над проектами — тихая, спокойная жизнь… — Но это не то, чем тебе в первую очередь следует заниматься. Управление общественной безопасности, полицейский вуз — эта форма ведь все еще на тебе? — Бянь Пин взглянул на него. — Тебе стоит принять свою судьбу как данность. То, что предназначено тебе делать, от тебя не убежит.

Тяжелые удары отдавались в ушах. Из левого глаза хлынули слезы. Он в отчаянии замотал головой. Хватит! Дверная коробка уже треснула. После каждого удара добротная деревянная дверь на мгновение прогибалась, а затем возвращалась на место. Нож по-прежнему неподвижно торчал из полотна, поблескивая холодным блеском.

…Пушкин много читает. Одна из его любимых книг — трилогия Алексея Толстого «Хождение по мукам». Чисто с профессиональной точки зрения его заинтересовал эпизод из судебной практики адвоката Смоковникова.

Январь сорок второго. Бригада получила приказ овладеть деревней Знаменка, оседлавшей развилку двух дорог. Гитлеровцы опоясали ее ДОТами. Избы на околице превратили в опорные огневые точки. В перелеске установили полевые орудия.

…Утро выпуска. Начальник училища берет под козырек. — Товарищи офицеры! Желаю вам боевой удачи! Зря не рисковать. Но я уверен, что питомцы Рижского пехотного военного училища ни при каких обстоятельствах, даже самых чрезвычайных, не посрамят этого знамени.

Теперь разрешите мне идти, — дама поднялась. — Если вдруг спросят, зачем я приходила — а они наверняка это сделают, то вы можете сказать: «Фрау интересовалась возможностью получения визы в Ригу». Я, во всяком случае, отвечу им именно так. В приемной дама протянула Воронцову руку в перчатке.

…В детстве о Юре заботились, главным образом, бабушка Оля и дед Сергей. Отец Николай Сергеевич, работавший счетоводом на Мантуровском фанерном заводе, умер, когда мальчику было три года. А тут еще братик народился, Колька.

Инвалид зашел в первый вагон. Стук-стук-стук. «Вот эти могут подать», — прикинул он, глядя на семью, занявшую две лавки: широкоплечий дядька, миловидная женщина, очевидно жена, и двое киндеров, мальчик и девочка. — Граждане пассажиры! Подайте, кто сколько может! — наддал проситель. Стук-стук-стук.

Теперь это навсегда? — спрашиваю взволнованно я. — Теперь навсегда, — кивает Алиса и еще крепче стискивает мою ладонь.

Наверное, она теперь везде — в ветре, в шепоте волн, в дожде, в свете звезд и пении птиц.

Это снова адекватная половина моего сознания пришла поругать меня за идиотские мысли. Хотя она опять выглядит вполне настоящей.

Ты обещала, что мы всегда будем вместе.

Это не просто поцелуй, это маленькая вечность в каждом движении, в каждом взгляде и касании, как будто мы с Алисой одно целое.

Я влюбился в нее молниеносно, так сильно, что забыл про пацанов, гулянки, футбольный турнир, тем более про школу. Мне было с ней удивительно хорошо и легко, как будто мы знали друг друга целую вечность.