Внезапно ее внимание привлек шорох за спиной. Она резко обернулась и увидела высокого широкоплечего молодого человека. Если не внешностью, то повадками тот напоминал разбойника, и, несмотря на мирное ясное утро, от него за милю разило скрытой угрозой. Темные волосы были забраны в «хвостик» кожаным шнурком, в ухе поблескивала злая искра серьги.

Никитин слушал, уважительно покачивая головой и делая большие глаза. Притворяться стоило ему больших усилий. Рассказчик врал так грубо и нелепо, что это резало слух: путал дивизию с дивизионом, называл командира полка сержантом, словом, нес околесицу, непростительную для любого мало-мальски обстрелянного бойца.

Лицо Валика вдруг утратило выражение расслабленной наглости. На какое-то мгновение его юношеская привлекательность испарилась, под глазами легли резкие тени. Он судорожно сглотнул, бросил быстрый, настороженный взгляд на Никитина, затем снова посмотрел на Симу — уже без всякой насмешки, но с откровенной ненавистью.

У Серафимы было чудовищно тесно, как в коробке из-под обуви, пахло старой пудрой и геранью. Маленькое техническое окошко было плотно занавешено. Сима присела на краешек застеленной выцветшим пледом кровати, кивнув гостю на единственный табурет. Эти два предмета интерьера занимали, в принципе, все свободное пространство.

Выйдя на крыльцо, Никитин натянул кепку. Улыбка слетела с его лица, как содранный пластырь. Кислым взглядом он уставился на свои стоптанные рабочие ботинки. Значит, никто из проживающих в сорок третьей квартире не мог претендовать на комнату Матвея Зубкова. Следовательно, у четы Никитиных нет причин для конфликтов с соседями.

В самом темном углу, у облупившейся водосточной трубы, восседала Капитолина Эдуардовна. Невероятно худая, с идеально прямой спиной, она казалась призраком из давно сгоревшего мира. В потертом шелковом кимоно, наброшенном поверх платья, и в тяжелых, стоптанных мужских ботинках на босу ногу, старуха методично курила недешевый «Казбек».

Из глубины коридора тяжело вывалился Борис Коркин. На нем была расстегнутая выцветшая гимнастерка без погон, галифе топорщилось над сапогами. Он встал посреди прохода, заложив руки за спину, и смерил Никитина тяжелым, бычьим взглядом, в котором безошибочно читалась готовность задавить новосела в первый же день.

А если бы пропал ваш сын, вы тоже бы выжидали денек, второй, третий? Я вообще не понимаю, почему вы не в лесу сейчас. Почему не кричите, не ползаете по кустам, не стучите в железные тарелки! Трое детей пропали. Трое! А вы сидите в своем кресле и считаете, как бы не поднять панику.

Валя смотрела на него. Что-то в его манере говорить, в том, как он отводил взгляд, в том, как сидел — все было знакомым, узнаваемым. А он сидел чуть подав плечи вперед, будто готовился по команде вскочить и убежать. Смотрел из-под бровей — быстро, коротко, словно не хотел, чтобы его взгляд поймали и обо всем догадались.

Знаешь, что меня больше всего настораживает? Взрослые здесь живут словно по сценарию. Все знают, что можно, а что нельзя говорить. Директор, участковый, вожатые — все как по команде повторяют одно: «Конфликтов не было, дети хорошие, лагерь нравится всем». При этом никто не паникует. Никто не заламывает руки, не рыдает, не мечется по лесу с криками. Будто знают, что дети живы.

Хорошо, - ответил Тодеренчук, снова сдвигая фуражку набекрень. - Только вот что я хочу вам сказать, товарищ… ээээ…. Вы кто по званию?.. В общем, вы зря теряете время. Дети где-то спрятались. Может, у них так бунтарский дух проявляется. Может, играют в партизан. Или мстят вожатым за строгость… Объявятся сами, когда проголодаются.

Она машинально прошла к окну, стараясь не вспоминать об этом. Но мысль уже зацепилась, как крючок, и не отпускала. Мальчик, который всего боялся. Плохо говорил по-русски. Вообще мало говорил. Взрослые объясняли задачу: их надо приучить к нашему образу жизни. Заставить радоваться. Петь песни. Смеяться. Валя тогда изо всех сил старалась раскрыть этого мальчика. Но он оставался злобным, лживым волчон

Лагерь имени Ковпака. Пионерский, ведомственный, закрытый. Есть дети из семей руководящего состава области. Остальные путевки распределяют по линии обкома комсомола среди отличников учебы. Взрослые там держат строй. Все четко, никаких вольностей. Руководство просило без шума. Насколько это возможно.

Егор решительно взялся за дверную ручку, резко повернулся. Рудгер смотрел на него злобно и жестко. В историю со сгоревшим компроматом он не поверил. Жаль. Или что-то все же екнуло? Быстро дернулись глаза, облизнул пересохшие губы. Такой же страх, как у всех нормальных людей? — Можем поладить, Рудгер. Если скажешь, на кого работаешь.

Это был точно Бармалей, больше некому. На горле виднелся почерневший сгусток крови. К нему подошли сзади, со знанием дела провели острым лезвием по горлу…

— Достань пистолет, — сухо произнес Лукьянов, — Осторожно, двумя пальчиками, без резких движений — и отбрось вон туда в траву. Алла машинально подчинилась. Ей как-то слабо верилось, что Лукьянов будет стрелять. Домогался еще минуту назад, с ума сходил оттого, что она рядом…

А в магазине творилось форменное безобразие. Верблюд ворвался первым, за ним Штопаный — два урода из страшной сказки. Глаза горели, слюна сочилась с губ. Украдкой перекрестилась сморщенная старуха, бочком выбралась из магазина. Ей не стали препятствовать. Обомлела продавщица — плотная, изрядно за тридцать. Съежилась, облизнула губы.

Тело покачивалось на воде, какое-то время сквозь него пробивалась лунная дорожка. Убийца проводил глазами мертвеца, снова закурил. Пару минут он стоял, прислушивался к ощущениям, — что там с совестью? Да, господи помилуй, какая совесть в двенадцатом часу ночи?! Ухмыльнулся и зашагал по тропинке, петлявшей по зарослям…

Алексей повалился на спину, но сознания не потерял, пытался встать, цеплялся за жизнь. Субъект в штормовке ударил ногой по голове — тот снова откинулся и на этот раз лишился чувств. «Приятель» перевел дыхание, поглядел по сторонам. Сучковатая коряга, валявшаяся у переката, вполне устраивала. Поднял ее, прикинул вес. Крякнул, размахнувшись, — ударил Алексея по голове.

А председатель с Рогатой заперли дверь снаружи и подожгли избу. Все девушки сгорели. Это произошло как раз в солнцестояние. Вы думаете, почему мы празднуем этот День Земли? Ни одна деревня в округе, ни один колхоз его больше не отмечает! Это от той Рогатой пошло, языческий праздник, поклонение демонам.

Таня. Отрешенная улыбка, взгляд с поволокой — точно у какого-то неземного, нездешнего существа. Танька-русалка, хрупкая изломанная линия, нежная, как бабочка-однодневка, которую так хотелось посадить в банку, гладить осторожно крылышки и держать при себе... Упорхнула, улетела. Но в этот раз — так далеко, что уже не достать... Больше не полюбоваться, не услышать её тихий манящий смех... Таня...

— Таньку Япрынцеву убили, прикинь! — Что?! Как? — Зарезали. Говорят, просто в фарш... Как теленка освежевали... — Заткнись! — не выдержала Саша. — Мы о человеке все-таки говорим! Все мысли моментально выдуло из головы, точно порывом холодного ветра. Лёня почувствовал, как леденеют руки, а к горлу подкатывает предательский ком.

И тут она замерла, почувствовав, что холодеет, охваченная первобытным ужасом. Фигуры в черном. Сидят за передними партами, лицом к доске, как будто так и надо. Силуэтов шесть, не меньше. Да быть не может, это обман зрения, игра теней! — Кто здесь, — прохрипела она в страхе. И фигуры начали поворачиваться — медленно, одновременно.

Высокая женщина, укутанная в черное покрывало, точно монахиня, неподвижно стояла напротив школы. До Нельки донесся призрачный, как ветер, горестный вздох. А потом женщина всхлипнула. Плачущая Эльза! Ужас, порожденный страшилками о местном чудовище, едва не свалил Нельку с ног. Плачущая Эльза! Она несет проклятие всем и каждому, кто посмотрит ей в лицо!

Чем ближе был самый долгий день, тем сильнее опутывал ее страх. И сегодня это произойдет. Она чувствует запах гари. Демоны вернутся, чтобы забрать отступные паленым мясом. Сегодня случится страшное – и наступят черные времена. Как тогда, когда она в ужасе бежала все глубже в лесной мрак.

Кулебяка представляла из себя прямоугольный пирог, в каждом углу которого пряталась своя начинка. Светлана потянулась к той, что была с капустой и яйцом. Оленька предпочла рыбную с рисом и жареным луком. Затем она отведала кусок той части, что была со свининой и грибами, а Светлана ограничилась гречневой кашей, которая тоже выступала в качестве начинки.

Ты еще молодая женщина, а молодые женщины не должны жить в одиночестве, это дает почву для пересудов, а пересуды опасны как для их доброго имени, так и для будущего. И к тому же отсутствие рядом постоянного мужчины вредно сказывается на здоровье женщины, ведь ей совершенно не на ком вымещать свое недовольство.

Когда Роза Львовна, будучи в хорошем расположении духа, пела свои любимые песни, то тряслись не только стены, содрогался сам дом и потолок. Будь у нее в доме хрустальная люстра, наверное, и та бы не выдержала, разлетелась на тысячи осколков. Но люстры не было, вероятно, она еще раньше пала жертвой акустических упражнений своей хозяйки.

Продавец в ответ пускался в туманные рассуждения о росте котировок акций различных агрохолдингов на бирже, конкуренции среди фермеров и перспективности с точки зрения рыночной экономики для той или иной породы молочного скота. Рассуждения внушали покупателям такое почтение к знаниям фермера, что они обычно от него отступали.

Оленька говорила и сама поражалась собственному лицемерию. Зачем она врет? Что она пристроит? Куда? Места на участке совершенно не оставалось. Был засажен буквально каждый уголок, и засажен так плотно, что нечего было и мечтать втиснуть еще хоть что-то.

«— Бывшее высочество Байцзин, не хотите подняться со мной? — Боюсь, я не могу себе этого позволить. — Какая скучная у вас жизнь.»

«— Во-первых, повторю ещё раз: не помню, чтобы мы переходили на столь фамильярное общение. — Во-вторых, я же не сказала, что перережу вам горло. Так, поцарапаю.»

«Цинъюй кажется шумом грозы, ревом пламени — слишком громкая, намного громче того, к чему он привык»

«Она улыбалась, говорила, что станет теперь героем, но прекрасно понимала — эти слова никого не успокоят»

«Вся их жизнь — короткий миг перед ещё более короткой славой»

Юность – словно полностью выжатый лимон. Хочется жить каждый день ярко, выходя за рамки. Хочется чувствовать молодость и наслаждаться ею.

Я уверен, что даже сильному мужчине может быть интересно прочитать роман с описанием психологии юной девушки.

Наши мозги не для того, чтобы просто жаловаться. Они созданы для того, чтобы думать, как избавить всех от страданий. Наши уши не для того, чтобы бездумно следовать за чьим-то громким голосом. Они созданы для того, чтобы выслушивать различные мнения и раскладывать всё по полочкам.

Чтение – это свобода.

— «Кинъёдо» – литературное кафе? — Нет. Это книжный магазин с кофейней. - Поправил Ясу, проследовав за ней, но Саё, казалось, его не слышала и радостно забралась на табурет у стойки, болтая ногами. — Потрясающе! Можно купить книги и поесть. Лучше не придумаешь!

– Давай оставим прошлое в прошлом, – прошептал Амин. – Мне нет дела до Зафиры, но есть дело до тебя. Я хочу, чтобы в нашей жизни были только радость и любовь. Давай не будет впускать никого в нашу судьбу? Им нет места в ней.

– Это кольцо достойно быть таким же большим и ярким, как наша любовь. – Амин… – Анна посмотрела на свой палец. – Оно прекрасное. – Ты прекраснее, – произнес он и поднялся, подавая ей руку. Анна схватилась за нее и оказалась в объятиях любимого мужчины.

– Ты живешь с человеком, которому благодарна. А можешь жить с человеком, которого любишь. И поверь, это разные вещи.

– И что-то в этом во всем не сходится, – нарушила молчание Люсинда и посмотрела на Анну. – Ответь на один вопрос: ты любишь Амина? Только ответь честно. Врать было бессмысленно. Врать уже надоело. – Люблю. Очень сильно. – Тогда что скрыто под твоими холодными словами, предназначенными для него? От Люсинды ничего не утаить. Она видела подругу насквозь.

Такая любовь, как наша, не умирает, она не заканчивается, а с годами только крепнет.

– Я люблю тебя, – прошептал он, – и буду ждать столько, сколько понадобится. Даже если на это уйдет вся жизнь. Даже если ты ко мне никогда не вернешься. Я буду любить за двоих, как до облаков и обратно.

Из всех образов Исопа за одиннадцать лет именно в тот момент сердце Мингён чуть-чуть дрогнуло.

— Мне тоже с вами очень комфортно, директор. Раз вы так смеетесь и приветствуете меня, мое напряжение немного спало.

В нем читалось какое-то человеческое, чувственное очарование, которого не было в утонченном и стильном образе Тхэ Исопа.

Когда его красные губы растягиваются, они кажутся такими тонкими и острыми, словно о них можно порезаться.