Гордеев заворочался на топчане, застонал во сне. Лебедева поднялась, подошла к нему, поправила тряпку, которой он укрылся. Постояла, глядя на него. Потом вернулась к столу, села. — Он умрет, — сказала она тихо. — Если не будет нормальной воды и лекарств.

Второй снаряд лег ближе — метрах в шестистах. Третий — в четырехстах. Они рвались справа, слева, сзади, засыпая землю осколками, вздымая фонтаны черной земли, вырывая с корнями гаолян. Кравченко видел, как в двадцати метрах слева стебли взлетели в воздух, перекрученные, изломанные, и рухнули вниз.

И в этот момент что-то отделилось от самолета. Кравченко понял — шашка. Дымовая. Она упала в двухстах метрах от них. Ударилась о землю, подскочила, покатилась. И через мгновение из нее повалил дым — густой, белый, плотный, как молоко. Он поднимался к небу столбом, видимый за километры, заметный с любой точки.

Клетки. Люди в клетках. Голые, худые, с бритыми головами. Они сидели на бетонном полу, прижавшись друг к другу, и смотрели в объектив. Не с ужасом — с тупым безразличием животных, которые уже все поняли.

Охранник, парень по имени Забиулла, стоял у тополя, опершись на ствол, его лицо было мертвенно-бледным, хотя пот градом катился по вискам. Он видел, как главарь приближается, и, наверное, уже знал, что случится. Но вместо того чтобы бежать, молить о пощаде, он лишь открыл рот, силясь вымолвить хоть что-то, — и в этот миг Аманулла нанес удар.

— Я заплачу, — Мухин вытащил из кармана пачку долларов. — Хорошо заплачу. Пастух посмотрел на деньги, и в его глазах на мгновение отразилась жадность, но тут же погасла, быстро сменившись страхом. — Уезжай, говорю. Если они увидят, что я с тобой разговаривал, они убьют меня и мою семью. Ты не знаешь этих людей. Они не люди.

Главарь хрипел и пытался вырваться из крепких объятий «Князя». Старлей сжимал его горло сгибом локтя и медленно с хрустом пальцев выкручивал из рук врага автомат. Вот оружие упало на песок, громко хрустнули шейные позвонки, и тело боевика опустилось у ног спецназовца.

Нож выскользнул из ножен на груди легко, как будто только и ждал этого. Майор ударил резко и без замаха. Противник умер мгновенно — лезвие вошло под челюсть с поворотом, прежде чем его пальцы дернулись на спусковом крючке.

И тут же над поселком пронеслись два вертолета. Среди улиц горело и взрывалось все, что даже не могло гореть и взрываться, огонь и смерть сметали с ужасающим грохотом все вокруг. Спецназовцы видели, как метались люди, падали, разлетались под взрывами в разные стороны тела.

Из темноты послышались проклятья, ударил автомат, но бойцы уже доставали гранаты. Две «эфки» полетели в темноту и через несколько секунд оттуда пахнуло жаром взрывов и столбом вырвалась пыль. Земля просела, водовод обвалился на расстоянии метров двадцати, похоронив тех, кто пытался выйти к русским бойцам с тыла.

Приблизившись — прыжками, по клумбам, он услышал душераздирающий крик, даже не крик - вопль. С третьего этажа свешивался здоровый мужик, в руках которого была веревка, на конце — петля, а в петле…

Писателю никогда не приходилось видеть судороги женщины, висящей в петле. Он почувствовал, как кафель на балконе уходит из-под ног, а круговая вода бурлит уже над ним, и ему чертовски не хватает воздуха.

Просматривая глянцевые страницы журнала, сыщик вспомнил короткую паузу, которая возникла у супругов Хмельницких, когда ему пришлось выглянуть в коридор и крикнуть «Сержант, браслеты!»

Веревка была привязана к толстому березовому суку, перекинута вверху через крепкую ветку. Сам бы Златоуст так изловчиться и повеситься никак не смог, поэтому версию суицида Дозморов отмел сразу же. Ясно, что убийца обладал недюжинной силой — повесить на такой высоте отнюдь не худого парня под силу далеко не каждому.

Убитым оказался Роберт Златоуст, исполнитель главной роли в пока еще не снятом фильме. Появился актер в санатории «Акамед» накануне утром вместе со всей группой, а сегодня найден повешенным. Такая вот нехитрая двухходовка.

Она как парализованная стояла, прижимая к груди сверток, и в первые секунды не могла двинуться с места. Из толпы к ней подошел коренастый мужчина в штатском, которого она узнала. - Ну, наконец-то! Понятые, прошу сюда, — выдохнул он устало.

Лира вышла на балкон, тихо подошла к профессору сзади и обняла его за талию. Она прижалась к спине, чувствуя тепло кожи, и закрыла глаза, утопая в прикосновении.

Она бы вышла сюда, даже если бы тут была зима и мороз, или под проливной дождь, или на край пропасти, потому что с ним не имело значения где. Это было правдой.

Она знала, что если он и монстр, то самый лучший и только для нее. Ей хотелось его всего: тело, душу, тепло, внимание.

Он спас их для нее. Лира почувствовала прилив нежности и любви, восхищения к этому человеку.

Когда, казалось бы, жизнь лишилась всех красок, и остался только серый цвет, вдруг появилась надежда. Это был нужный человек и подходящее время.

Страхи — это лишь неуверенность. А Лира очень хотела верить в себя, а лучше — в них.

В то время как для меня Клава олицетворяет целый мир. Или так думаю только я?

Для меня не существует ненастоящих отношений. Я люблю тебя, и для меня нет ничего важнее, чем быть с тобой.

Мы находимся на разных полюсах. Поэтому я подумал, что так лучше.

Клаве больно, и я в этом виноват. Осколки ее разбитого сердца оставляют на коже невидимые раны.

Вокруг нет ничего, кроме стука сердца.

Между нами всего полшага, но мне не преодолеть его в одиночку. Там асфальт расходится, тут жарит ядро Земли.

Павел осторожно перегнулся через перила. Далёкий пол подъезда плавал перед глазами. На полу, разбросав конечности, лежал Капустин Фёдор Григорьевич, бывший героический информатор подполья. В процессе приземления он ударился о каменный пол, под головой расплылась чёрная лужа.

– Не возьмёте, падлы! – заорал из квартиры жилец. – А ну пошли вон! Это было полное сумасшествие. Похоже, бывший господин полицейский плохо разобрался в ситуации. Он стрелял из «Вальтера» – оружие на вид скромное, но с высокой дульной энергией. Пули летели одна за другой, уродуя дверь.

Четвёртый потерпевший – крупный приземистый мужик – видимо, старший в группе охранников – получил пулю в живот, контрольную в голову, а ещё и штык-нож в горло. Он лежал на спине, выкатив стеклянные глаза, рот был приоткрыт, руки согнуты и сжаты в кулаки. Штык был всажен по самую рукоятку – и, видимо, вошел в пол.

У самого будто крышу сорвало! Он поменял обойму, бросился вперёд, пригнув голову. Дым развеялся, валялись гильзы, отпечатались следы на мокрой крошке. И ещё какой-то звук. Он поначалу не придал ему значения, повернул за угол, убедился, что проход чист, припустил по нему, как заяц, горячо надеясь, что товарищи не отстают.

Топорков завизжал, стал извиваться, оттолкнулся плечом от стены, споткнулся. Павел бросился вперёд, схватил его за ворот, втащил в безопасную зону за углом. Пули продолжали поливать каменную стену, рикошетили, визжали. Заорала Римма – как-то дико, протяжно, тоже схватила Топоркова, стала ощупывать. Тот вырывался, усиленно заикался.

Сторожа, что показательно, и здесь оставили в живых. Он сидел в комнате охраны, закутавшись в одеяло, трясся, как осиновый лист. Не старый, но весь какой-то высушенный, с лицом, иссеченным морщинами. Губы до сих пор были синие от страха. Он тискал в руках алюминиевую кружку, давился горячей водой, в которую забыл насыпать заварку.

Запах навевал уют и спокойствие. Я его обожала и использовала экономно.

За несколько недель знакомства он умудрился стать важным для меня. И он так многое мне давал.

Я хотел быть рядом с этой девушкой, держать ее за руку, поправлять волосы, быть опорой. Хотел познакомить ее с мамой.

Мне нравится называть тебя мышонком, Джери. Но, если тебе не нравится, могу называть тебя Волшебной.

В красивых пепельных глазах плескалось что-то непонятное. Грусть, нежность и что-то еще. Мне было спокойно и приятно находиться рядом с ним.

С тобой все прекрасно. Ты умна и красива, несмотря на то, кто и что тебе говорил. Ты — это ты.

Я справилась бы сама, но мир устроен иначе. Нам все еще нужны мужья. Этот мир не для женщин. Пока что.

Ничто не меняет ход мира. Ни слова короля. Ни воскрешения мертвых. Только меч. Меч и рождение детей.

Женщины тратят так много времени, чтобы найти свое место в мужском мире, а мужчины почти не задумываются о своем месте в нашем.

Я говорила себе, что никогда не рожу сына. Никогда не выйду замуж, у меня вообще не будет детей. Разумеется, не мне было это решать.

Но как же холодно! И дело не только в погоде. Как девочке выжить в мире, лишенном солнца?

Я не давала тебе позволения любить мои изъяны.

Они вообще были убеждены, что Марина стала супругой московского царя и, следовательно, московской царицей еще зимой, после обручения в Кракове. Там была веселая польская свадьба. А тут так, формальное мероприятие для московитов… Они и вилкой-то пользоваться не умеют, а туда же – думают, что умные, обряды свои блюдут... «Но приходится пока с ними считаться!» – снисходительно усмехались гости.

Он и сам уверовал в законность коронации: не кровь важна, а личные достоинства. Он, сын галичского дворянина Богдана Отрепьева, постриженный за непослушание и буйный нрав в монахи, образован, умен, хорошо воспитан… Разумеется, он имеет право на трон! Чем он хуже неправедно убиенного царевича? И уж конечно, он много лучше временщика Годунова –– убийцы несчастного больного ребенка.

По улицам уже текла кровь мирных жителей Смоленска, стариков, женщин, детей – тех, кто выжил в осаде в эту последнюю страшную зиму. Со всех семи холмов, составлявших город, ручьями стекала кровь в огромные, поросшие деревьями и кустами смоленские овраги. По дну оврагов красные реки текли к Днепру, овраги пропитывались, удобрялись этим ужасным, питательным для растений раствором.

Гетман Жолкевский, от имени короля проводивший переговоры о возможном воцарении королевича, обещал многое, он врал в лучших традициях европейской дипломатии, но у Шеина были свои шпионы.