Я мгновенно теряюсь в густом, обволакивающем водовороте сумасшествия. Одного на троих, умноженного, и оттого еще более острого.

Мне так страшно: в пропасть без оглядки! Жутко! И свободно внезапно.

— Любовь — это почти то же самое, что и смерть...

— Самый простой и в то же время благородный выход. Приехать и охранять Виолетту, пока она от вашей заботы сама не захочет сбежать. — А знаете, пожалуй, мы именно так и поступим! Уж мы ее окружим вниманием! Она у нас попляшет!

Нет ли у вас фотографии вашего мужа, где он, так сказать, посвежей?

Мэрилин посмотрела на базальтовую стену позади бака. Та тоже была покрыта каплями влаги, будто вспотела. Все стены потели. Вот какой наивной была тогда Мэрилин. Стены не потели – они плакали. Плакали по шалавам, нагулявшим детей.

Я дернулась – это «о-о» чуть не проткнуло мои барабанные перепонки. Врач раскрыл картонную папку, где держал сведения обо мне, схватил ручку и рявкнул: – Сколько месяцев, Айрин? Не поняв, отчего они так волнуются, я спросила: – Я что, больна? Меня никто не удостоил ответа. Мать вцепилась пальцами в сумочку с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвет ее в клочья. – Два. Может быть, три.

– Дайте подозреваемому выиграть первую схватку. Особенно если он настроен враждебно. Пусть думает, что взял верх. – Значит, она на подозрении? – В настоящий момент – во главе списка. – А правило номер два? – Выждав, наносите решающий удар.

Само здание представляло собой массивную запущенную трехэтажную постройку, частично покрытую плющом, со скалящимися с крыши злыми каменными горгульями. Элеонора почти воочию представила себе маленькие ручки и лица брошенных сирот и внебрачных детей, прижатые изнутри к грязным стеклам окон с черными решетками.

– Первую половину века здесь находился государственный сиротский приют, – начал рассказ Ожье. – Затем в пятьдесят девятом году государство… – парень сверился с записями, – превратило его в приют для девушек в кризисной ситуации, то есть место, где можно втихаря рожать детей, которых они нагуляли.

Мне захотелось встать и уйти – не только из-за неприятного запаха, но вдобавок из-за того, как он на меня смотрел… Однако он был не просто отцом Люси, но еще и отцом невесты; я же – всего лишь маленькой глупой подружкой, которой позволили поглазеть на свадьбу. К тому же он вел себя довольно прилично… В итоге я вежливо улыбнулась и не стала уходить. И это, конечно, было первой ошибкой.

Позавчера во время облавы в притонах и подозрительных местах нам попались двое беглых военнопленных…

Поделать ничего нельзя, мой мальчик. Остается ждать. — Жить со страхом в душе? — Да. Этот страх, постоянная готовность к худшему могут спасти того, кто от ужаса защищен своей сильной волей.

Резня им уже до смерти надоела, извини за дурной каламбур. Ребятам хочется домой, землю пахать. Но никто их не отпустит, потому что кучка идиотов мечтает о Проливах.

Думай прямо сейчас, здесь. Ну? Кто дал тебе револьвер? Кто посылает тебя в Швецию на нейтральном пароходе? Какие важные документы ты должен доставить в Генеральный штаб? Кто ваш резидент в Архангельске?»

Девятьсот пятый год что показал? Озверение, взаимное озверение. Только их больше, чем нас. И теперь у них винтовки, пятнадцать миллионов заряженных винтовок.

Победить мы уже не можем. И мне давно уже страшно, Николка. Когда народ сорвется с цепи и начнет все крушить, вспомни этот разговор.

Позавчера во время облавы в притонах и подозрительных местах нам попались двое беглых военнопленных…

Поделать ничего нельзя, мой мальчик. Остается ждать. — Жить со страхом в душе? — Да. Этот страх, постоянная готовность к худшему могут спасти того, кто от ужаса защищен своей сильной волей.

Резня им уже до смерти надоела, извини за дурной каламбур. Ребятам хочется домой, землю пахать. Но никто их не отпустит, потому что кучка идиотов мечтает о Проливах.

Думай прямо сейчас, здесь. Ну? Кто дал тебе револьвер? Кто посылает тебя в Швецию на нейтральном пароходе? Какие важные документы ты должен доставить в Генеральный штаб? Кто ваш резидент в Архангельске?»

Девятьсот пятый год что показал? Озверение, взаимное озверение. Только их больше, чем нас. И теперь у них винтовки, пятнадцать миллионов заряженных винтовок.

Победить мы уже не можем. И мне давно уже страшно, Николка. Когда народ сорвется с цепи и начнет все крушить, вспомни этот разговор.

«Питомицей» меня окрестил король Бэйлор. Стал называть так с тех пор, как я поселилась во дворце. Сперва я думала, что это мило, и лишь потом осознала: этим прозвищем король прямо намекал, что приручил меня и надел ошейник.

Скажи, Ангел, если я продолжу прикасаться к тебе, ты воспламенишься в моих объятиях?

День за днем я балансирую на краю пропасти, отчаянно пытаясь не соскользнуть в безумие. Постоянно всеми силами удерживаю под замком эмоции и предстаю перед окружающими идеальным бесчувственным орудием. Играю ту роль, какую от меня требуют. Становлюсь той, кого ничто не заботит.

Меня не пугает твоя жестокость. Никакое твое преступление не заставит меня отвернуться от тебя.

Это прозвище меня раздражает, но лучше пусть зовут призраком, чем питомицей. И все же напоминание о том, кем меня видят окружающие, причиняет боль. Словно я не личность, а всего лишь вещь. Темное, чудовищное существо, появляющееся в их ночных кошмарах.

Среди тех, кто владеет магией иллюзий, нет двоих с абсолютно одинаковыми способностями. У каждого из нас дар проявляется по-своему. Кто-то умеет менять облик, другие могут влиять на то, что видят люди. Однако нас не зря прозвали трюкачами: наши умения предназначены для того, чтобы обманывать и вводить в заблуждение.

Если бы Загадка была человеком, я бы ни за что не смог попросить ее… Стать моей музой!

Воспоминания Загадки были такими же черными и глубокими, как ее глаза...

Зачем она приняла человеческий облик и играет с моими чувствами?

Когда Загадка обернулась и снова посмотрела в зеркало, Мне в голову пришло лишь одно слово. Нимфа!

Пока я принимал ванну, появился монстр. Он укусил меня в шею, высосал кровь и впитал в себя всю воду в ванной. Пожалуйста, спасите меня!

Загадка… как бы лучше сказать? Она была смертельно привлекательной.

Мой огонь здесь не поможет. Пришло время для старой доброй потасовки.

Никогда в жизни не видел ничего более прекрасного – и более смертоносного.

Невозможно, чтобы с той, кто видит будущее, было скучно говорить.

Любовь и боль затопили меня, когда я смотрел на неё в тот момент. Она была богиней возмездия.

Я принес жертву, чтобы мой народ мог жить, и не жалею об этом.

Чтение книг не делает тебя лучше других. Причина, по которой я люблю книги с детства, кроется не в моей любознательности. Я просто читаю истории из жизни разных людей, и это меня успокаивает. Я даже думаю: «О, я не одна такая», или «А, понятно. Такое мнение тоже имеет право на существование», или «Ну, я лучше, чем он или она».

Судьба подсказала тебе, и ты смогла принять решение в таком возрасте. Дерзай.

– «Всё будет идти своим чередом, если ты позволишь этому случиться, и как бы ты ни старался, люди всё равно страдают, когда это необходимо. Такова жизнь». Я думаю, эта фраза из «Норвежского леса» правдива. То же относится и к книжным магазинам. – И к людям, и к книжным магазинам…

В этом мире есть слабые существа. Даже если они стараются изо всех сил, они всё равно слабы. Они не могут делать то, что делают сильные. Люди и книжные магазины могут делать только то, что в их силах. – Люди и книжные магазины… – повторил мой отец последнюю фразу.

Твое будущее принадлежит тебе.

«Для меня сцена всегда была не просто деревянными подмостками, а одушевлённым организмом, который любит и вдохновляет таланты и терпеть не может бездарностей… Поэтому всякий уважающий себя артист должен уважать сцену и не пользоваться её терпением.

После отъезда Офелии из Грозного в Баку я решил, что наша совместная жизнь закончилась, но, узнав, что жена ждет ребенка, вернулся в её дом. У нас родилась дочка, мы назвали ее Мариной. Но наша семейная жизнь не получалась

Когда-то мне одному из первых сделали предложение заложить именную „звезду“ на тротуаре около концертного зала „Россия“. Я отверг это сразу. Объяснил, что никогда не любил быть „в толпе“

Певцы, отмеченные Богом, обязаны трудиться до тех пор, пока звучит их голос

Человеку трудно без матери, но в жизни без жертв не обходится. У неё были на меня все права, но она понимала, где и с кем мне будет лучше