Посреди петляющего, чреватого гибелью и кровью смещения пространств, посреди мечущегося, смятенного мира Смоленск оставался недвижим, спокоен и упрям.

Вот Бафомет превратился в огромного зверя с телом быка и головой льва, он попытался вцепиться в горло противника… и тут же Мортус стал гигантским скорпионом и нацелил на Бафомета огромный хвост, вооруженный страшным жалом.

Но священная фибула сохранилась, ее хранили как зеницу ока, передавали из рук в руки, и, когда она попадала к человеку, который был способен в полной мере воспринять священную силу и направить ее в нужное русло, на свет появлялся великий мастер…

Когда его предупредили, что он попадет в чисто женский коллектив, Арсений не имел ничего против. Он любил женщин, и женщины любили его… Но это! Эти отвратительные тетки… мало того, что они раздражают его самим своим существованием, они еще и травят его, как таракана дихлофосом!

Сейчас я очнулась от мыслей и осознала себя в чужой квартире, точнее, не в квартире, а в подвале, где из дверей вылезают решетки, а шкафы сдвигаются сами собой.

Снова я ехала в метро и думала о своей жизни. Казалось бы, люди разводятся, снова женятся, заводят еще детей, а потом как-то все это совмещают.

Та подбежала к бочке, проверяя, плотно ли та закрыта, и увидела в ее крышке трещину. Удивившись, попыталась просунуть в нее ноготь — большая деревянная планка оторвалась. В нос ей ударил сильный отвратительный запах. Она заглянула внутрь бочки… И тут же Ван Чжэ, наливавший толстяку чай, чтобы тот прополоскал рот, услышал оглушительный вопль.

— Когда его эмоции немного улягутся, я хочу с ним поговорить. — Фан Му смотрел прямо на Бянь Пина. — Ответы у него. — Хорошо. — Тот отвел взгляд, чувствуя, как сердце начинает колотиться. — Я все устрою. Хорошо знакомый ему Фан Му вернулся.

Тело взрослого мужчины, с поникшей головой и опущенными руками, «стояло» у стены. Этому жуткому вертикальному положению оно было обязано десяткам полос серебристого скотча, плотно приклеившим его к поверхности.

Дверь была приоткрыта лишь на небольшую щель, однако даже так было видно обилие брызг крови на кафельном полу.

Фан Му усмехнулся. — Готовлюсь к лекциям, преподаю, работаю над проектами — тихая, спокойная жизнь… — Но это не то, чем тебе в первую очередь следует заниматься. Управление общественной безопасности, полицейский вуз — эта форма ведь все еще на тебе? — Бянь Пин взглянул на него. — Тебе стоит принять свою судьбу как данность. То, что предназначено тебе делать, от тебя не убежит.

Тяжелые удары отдавались в ушах. Из левого глаза хлынули слезы. Он в отчаянии замотал головой. Хватит! Дверная коробка уже треснула. После каждого удара добротная деревянная дверь на мгновение прогибалась, а затем возвращалась на место. Нож по-прежнему неподвижно торчал из полотна, поблескивая холодным блеском.

Если бы Джастин не искромсал себя, потеряв так много крови, он мог бы вложить в удар побольше сил. При этом он изловчился-таки навалиться всем телом, однако Шерри это предвидела и соответственно изменила стойку. Ринувшись на него, обеими руками схватилась за кочергу, прежде чем та встретилась с намеченной мишенью – ее головой.

Ладонь сползла с таблички, нащупала дверную ручку и застыла на ней. Аманда касалась этой ручки, оставив на ней следы своей энергии. Импульсивно, даже не соображая, что делает, Артур наклонился и лизнул ручку. Вкус металла привел его в чувство, заставил преисполниться замешательством. Он и сам не знал, зачем это сделал, но и не питал уверенности, что раскаивается в этом.

Не надо было кидать тарелку в Артура. Вот если бы попала – тогда, может, оно бы того и стоило. Но попусту разбросать столько еды, хоть ее тут в достатке, грех просто непростительный. Она понимала, что придет время, – быть может, довольно скоро после того, как они покинут дом, – когда она не сможет позволить себе роскошь поесть, и воспоминания об этой потерянной еде станут пыткой.

– Нам не в тягость, – незамедлительно откликнулся он. Голос у него был негромкий, женственный, чуть ли не застенчивый. Его дружелюбный фасад заколебался, и крупный кадык подпрыгнул. – Прежде чем мы тронемся, я должен надеть вам повязку на глаза и наушники. Надеюсь, вы не страдаете клаустрофобией? – А если страдаю, это что-то изменит?

– Никаких крыс на сей раз, Джеймс? – полюбопытствовал Ричард Флэнниган с дурацкой ухмылкой во все его крупное раскрасневшееся лицо. Его вечерняя рубашка натянулась на бочкообразном брюхе так туго, что стоит ему кашлянуть, и пуговицы так и разлетятся пулями.

Мужчины и женщины в зале прервали свои беседы, синхронно провожая Банни взглядами до самого балкона. Пальцы пианиста продолжали порхать по клавишам, но даже он, не удержавшись, на секунду бросил на нее взгляд. Когда Аманда повернулась, чтобы посмотреть на свое отражение в окне, разговоры в зале возобновились, пантомима продолжилась. Аманда даже не заметила, что они замолкали.

Плохой спуск может свести на нет счастливое восхождение.

Если, проснувшись, вы обнаружили, что у вас ничего не болит, знайте, что вас уже нет среди живых.

Поступки в человеческой жизни похожи на еду, а мысли и чувства — на приправы. Плохо придется тому, кто посолит черешню или уксусом польет пирожное…

Мысли при соприкосновении со словами точно так же быстро гаснут, как слова при соприкосновении с мыслями. Нам остается только то, что сможет пережить это взаимное убийство.

Все учили нас только работать, и никто — жить.

Один из верных путей в истинное будущее — это идти в том направлении, в котором растет твой страх.

Маньяк, убивающий ради удовольствия, садист, возможный импотент, хорошо знакомый с литературой о серийных убийцах как в Японии, так и за рубежом, фанат какой-то британской рок-группы и ярый геймер. Это мое внутреннее «я», моя психология, подсознание, истинная форма монстра, скрывающегося во тьме моего разума. Спасибо, эксперты. Они не рассказали мне ничего из того, что я хочу знать.

Стоя по обе стороны стойки микрофона, Человек-ножницы А обращается к Человеку-ножницы Б. – Ты – чудовище в глубине моей души? – Это ты – чудовище в глубине моей души! – Вранье! – Чего?! – Ах ты ублюдок! Они начинают драться. Тьма. Чудовище. Есть ли тьма и чудовище в моей душе? Я закрываю глаза и ищу.

– Есть основания полагать, что преступник проводит довольно тщательное предварительное исследование жизни будущих жертв. После совершения преступления он не проявляет себя в течение примерно полугода. Это человек с высоким интеллектом, серьезный и никогда не торопящийся. Кроме того, как мы могли понять из нюанса с заточкой ножниц, убийца учится на своих преступлениях.

– … У тебя есть ценная зацепка, не так ли? То, что лежало на земле в парке. Это правда. После встречи с Доктором я встаю с кровати, включаю свет и подхожу к столу. Там лежит небольшой блестящий предмет, валявшийся у ног Юкико. Металлическая зажигалка. Я не курю, поэтому не могу сказать о ней ничего толкового, но она кажется прочной и довольно дорогой. На ее серебристом корпусе выгравирована буква

– Чик, чик, чик… Появляется третья жертва. Кровь течет, нарастает боль. Люди в панике, люди в ярости, люди боятся – или смеются… – Хочешь остановить меня? – Нет, даже и не подумал бы. – Доктор быстро возвращается к своему обычному, почти детскому тону. – Делай, что хочешь. Все, что пожелаешь. Хотя я подозреваю, что ты не имеешь ни малейшего представления о том, чего хочешь по-настоящему.

У меня буквально не хватает времени, чтобы покончить со всем, и даже в следующую субботу я не захожу в аптеку. Не люблю, когда что-то идет вразрез с графиком, но зато мне не надо снова видеться с Доктором. Этот период имеет еще один плюс. Оба отдела пашут изо всех сил, поэтому никто не заметит, если из издательства вдруг исчезнет какой-нибудь предмет. В моих руках оказывается новая пара ножниц.

Чтобы снова стать самим собой, нужно уметь сопротивляться, но теперь этому не учат.

Тот, кто сознательно отрекается от мира, в действительности стремится избавиться от этой лжи.

Надежда становится личной проблемой каждого человека.

Гордость – необходимая вещь, но это не значит, что ее нужно выставлять перед другими. Это очень личное чувство, и выносить его на люди не стоит. Гордость нужно развернуть внутрь себя.

Наша современная жизнь – всего лишь борьба за выживание.

– Хм, а каким образом я могу выздороветь? – спросил сам себя Уихара. Ответ был прост: наконец появился человек, которого он должен был убить.

Самый страшный кошмар – не тот, от которого мы просыпаемся, а тот, который рискуем пережить наяву.

Над некоторыми отношениями не властно расстояние.

Следовать за своей мечтой не означает отказываться от своих границ: нужно просто понять, что дает жизнь нашей душе, заботясь при этом о том, кто мы есть.

Лишь любовь – подаренная или полученная – на самом деле спасает нас.

Жизнь создана не для того, чтобы быть идеальной. Она создана, чтобы ее прожить.

— Знаешь, что говорят, когда оказываешься в аду? — спросила Бет. Ник тихо фыркнул, и в этом выдохе прозвучала тяжелая обреченность. — Надо идти дальше.

Умные люди совершают опрометчивые поступки ничуть не реже, чем дураки, но судьба хранит их; а кого-то даже мудрость и возраст не спасают. Почему один человек встречает свою любовь в тринадцать лет и умирает у нее на руках в девяносто три, а другой всю жизнь мается от одиночества? Возможно, одно верное решение открывает дорогу к счастью — и наоборот?

Как многое способен изменить один-единственный день… Он может перевернуть жизнь до неузнаваемости. Каких-то 1440 минут, 86 тысяч 400 секунд — и все, что казалось прочным и незыблемым, ломается напрочь.

В работе я всецело полагаюсь на память — иначе нельзя. Все хорошие детективы, которых я знал, обладали почти фотографической памятью. Истина всегда кроется в деталях.

— Мне жаль, — добавил Дуэйн мрачно. — Похоже, вы не знали, за кого вышли замуж, так ведь? — Вы правы, — прошептала она, с трудом сдерживая слезы. — Но разве можно знать кого-то по-настоящему?

Но, пожалуй, лучше меня никто не знает, что жизнь не спрашивает, готов ли ты к переменам. Она просто тащит тебя по дороге, маршрут которой никому не известен.

И только Оля, моя Птичка маленькая, смотрела на меня и видела того, кто я есть на самом деле. А я в ее глазах свое отражение ловил. И верил.

– Будете смеяться, Алексей Михайлович, но мне почудилось странное, будто бы я с императором разговариваю. Он отругал меня, велел не сдаваться и, вроде бы, приказал завоевывать какую-то власть. Вашу фамилию назвал, посоветовал обратиться к вам. – Я в курсе. Петр Алексеевич слов на ветер не бросает. Сказал не сдаваться – значит, надо идти вперед.

Страстью Грымова было наблюдение за коллегами, выискивание их слабостей, пороков и прочих разных грешков. Узнав что-либо неприглядное, Валерий Альбертович в кругу коллег мог ненавязчиво намекнуть на это. И он испытывал наслаждение, видя реакцию покрасневшего, вынужденного оправдываться товарища.