Это была большая картина маслом, размером примерно метр на полтора. Она изображала жутковатого вида стоящего человека, одетого в черное. На голове его была окровавленная повязка, а по бокам к ней крепились какие-то вроде бы фонарики. На груди человека висело что-то светящееся, в правой руке он держал длинное ружье вроде охотничьего, а в левой — обнаженный японский меч.

— Знаешь, я верю в тебя и верю тебе, — опалила шею горячим дыханием она. Я едва не вздрогнул. Не от испуга. От того, какими эти слова мне показались. Искренними. В них звучала надежда. Она верила лжецу. Забавно. Но почему-то от ее признания все равно побежали мурашки.

— Меня должны были избить, чтобы ты пришла? — Разорвал тишину Хорхе. — Почему ты сам не пришел? — Я собирался, — протянул он загадочно. — Но споткнулся о чей-то кулак, и теперь я здесь, — усмехнулся Хорхе, затем серьезно осмотрел меня, словно сканер. — Просто шучу, знаю, что после такого тяжело куда-то ходить.

Жизнь тянется к жизни. А любовь к любви.

— Если ты хотел извиниться, то обычно начинают со слов «прости меня, я был не прав», — усмехнулась девушка. Я нахмурился, теперь желая, чтобы и под ней открылись врата ада. Хотя там ее бы приняли за свою.

Однажды одна мудрая женщина сказала мне, что все в мире происходит для нас, а не против нас.

Больше всего на свете я надеялся на то, что она останется цела. Более того, я молился об этом. И пока Анабель удалялась из поля моего зрения, я смотрел ей вслед, думая, что на ее долю выпало слишком много испытаний, и мне до безумия не хотелось, чтобы она потеряла еще и меня.

Не хочу, чтобы наша любовь заканчивалась, Хочу, чтобы она была вечной.

Рядом с ним даже после нескольких лет брака я могла с уверенностью сказать: я счастлива. И я знаю, что это не изменится. Никогда. Потому что рядом – тот, от чьей улыбки моё сердце начинает биться чаще и заставляет меня чувствовать себя самой любимой и желанной на свете.

– Я люблю тебя больше жизни, Джейми, – сказала я, когда он одел меня в свою рубашку, и прижалась к его обнажённой груди. – А я всегда буду любить тебя немного больше, чем ты меня.

– Любой человек заслуживает любви, и что нужно надеяться на то, что ты обязательно найдёшь своего человека среди семи миллиардов людей.

– Скорее бы уже смыть грим, хочу видеть тебя. – Ты и так меня видишь каждый день, Баунти, – не открывая глаз, сказал он. – Нет, до сегодняшнего дня, кажется, я не видела тебя полностью, Джейми, а только то, что было удобно мне, – прошептала я, намекая на то, что я обдумала все его поступки по отношению ко мне с самого начала нашего знакомства.

– Прости, что я веду себя, как маленькая девочка, – негромко сказала я, утыкаясь ему в плечо. – Вот сегодня сбежала. Я часто сбегаю непонятно от чего. – Раз ты сбегаешь, тебя нужно ловить и держать крепко-крепко. Но сегодня я не успел поймать тебя.

Немецкая атака прошлась по разведроте кровавым следом. Убитых оказалось трое – все из четвертого экипажа. Погибли они в самый последний момент, когда, казалось бы, и прятаться-то уже не от кого, однако мина, разорвавшаяся в кронах деревьев, накрыла их сверху осколками.

Открыв люк, Стародубцев заглянул в сумрачное нутро танка, потом неспешно спустился в башню. Долго отсутствовал, слегка постукивая гаечным ключом по вентилятору, по перископу, наконец, вылез из башни, с наслаждением закурил и сказал: – Просторная башня…. У меня квартира меньше.

В воздух взметнулось радуга сигнальных ракет, – зеленые, красные, желтые, – противник понемногу приходил в себя и пытался завязать встречный бой. Немцам потребуется не так уж много времени, чтобы осознать, что нападавших в Ионишкисе немного.

Казалось, обстрелу подвергся каждый дом; стрельба велась из каждой подворотни; из дыма выглядывали разъяренные лица солдат, почерневших от пыли. Через окно оберфюрер видел, что началась паника: солдаты и полицейские выскакивали из зданий, позабыв про оружие, сбивались в тесные кучки, а русские пулеметы методично, как на полигоне, стреляли по скоплению немцев.

Водитель бронетранспортера понимающе кивнул и, не сбавляя скорости, ударил бронированным крылом в боковую часть лощеного «хорька». Свет фар осветил перепуганного водителя, в страхе шарахнувшегося в сторону от бронетранспортера. Штабной автомобиль, не ожидавший такого непочтения, отлетел на обочину и, перевернувшись, уткнулся капотом в глинистое дно кювета.

В какой-то момент танк тряхнуло. Капитан Галуза даже зажмурился, ожидая удара болванки в башню, но это оказалась всего лишь неглубокая яма, благополучно выбравшись из которой, они добрались до передней линии окопов.

Горевание происходит так же, как и изменение климата: рыдания накатывают циклами, шторм обрушивается без предупреждения и вырывает с корнем все мысли. Я чувствую, как боль постепенно превращает меня в кого-то другого.

Это место придает смысл нашей жизни, становится для нас верным убежищем. Мы прокляты любовью к замку.

Время измеряется для меня лишь теми мгновениями, когда ты со мной, и теми, когда тебя нет рядом.

Влюбляться полезно. Даже безответно. Все это – опыт.

Честная борьба - значит честная борьба. Такова жизнь. За счастье приходится бороться. Иногда с близкими людьми.

Мы и думаем одинаково. Столько лет крепкой дружбы не проходят бесследно.

Секреты нужны тем, кто боится самого себя. Остальные прекрасно живут и без них. По крайней мере, от близких незачем прятать себя настоящего, соответственно...дружба и секреты несовместимы.

ТРЕУГОЛЬНИК- опасная фигура. Вершины связаны между собой, и лишь две из них могут быть счастливы. Третья будет страдать. И я не хочу, чтобы третьей стала я...

Голова нужна, чтобы думать. Ну и еще чтобы носить ободки, шляпки и делать красивые прически.

Я устала пытаться быть хорошей. Я хочу быть настоящей.

Ему казалось, что сейчас рядом сидит самый настоящий хаос в обличье девушки, который он смог поймать и которому так хотелось поддаться. Тот самый недостающий фрагмент, который он искал долгие годы, и наконец нашел.

Почему поломанную жизнь нельзя спаять лазером так же, как и сетчатку?

Книга – это чья-то маленькая жизнь, сжатая до пары десятков глав. И если она тебя трогает до той степени, что ты не в состоянии перевернуть страницу, в этом нет совершено ничего такого.

Когда на улице весенние слякоть, грязь и лужи, книжный – лучшее место для прогулок. Лучшее вдвойне, когда у тебя на карточке нет денег и ты не можешь спустить всю стипендию или зарплату на книги, чтобы до конца месяца питаться святым духом и энергией солнечного света, которого в марте еще не слишком много. Или втройне, когда деньги все же есть, и ты можешь, не думая, спустить их все на книжки.

Как же немного нужно, чтобы понять, что ты не безразлична, о тебе помнят и… возможно… даже любят.

Пустяки, – говорит, – ведь ты русский человек? Русский человек со всем справится.

Впрочем, для нее не существовало ни света, ни тьмы, ни худа, ни добра, ни скуки, ни радостей: она ничего не понимала, никого не любила и себя не любила.

Ко всякому отвратительному положению человек по возможности привыкает и в каждом положении он сохраняет по возможности способность преследовать свои скудные радости.

Вы думаете, что, влюбившись в женщину, вы на нее смотрите с рассуждением, а на самом деле вы только глазеете с воображением.

Женщина всего на свете стоит, потому что она такую язву нанесет, что за все царство от нее не вылечишься, а она одна в одну минуту от нее может исцелить.

Всю жизнь свою я погибал, и никак не мог погибнуть.

Любовь порой причиняет невыносимую боль. И то, что ты так много чувствуешь, и делает тебя собой.

Прошлой ночью стало понятно, что я так и не избавился от чувств к ней. Но я никогда не думал о том, чтобы ее вернуть. Было ли это возможно?

— Рейчел, у меня сейчас нет отношений. — Ой, дорогуша, сердце может быть занято, даже если у тебя нет отношений. Твой мозг еще это не осознал, но в глубине души ты все уже знаешь.

Эта поездка станет либо полной катастрофой, либо оглушительным успехом. Третьего не дано. Нам нужно переступить через прошлое, чтобы дать шанс будущему. Настало время создавать новые воспоминания.

Бьёрн идеален. Именно поэтому мне с ним было так скучно.

В ушах стоял рев мотора вперемешку с шумом моря, колыханием канадских флагов на ветру, отрывками разговоров и криков чаек. Звук моей родины. Еще никогда это не звучало столько прекрасно, и никогда еще на сердце не было так тяжело. Надо признать, я скучала по этому месту.

Ты ворвалась в мою жизнь, как шторм, и перевернула ее вверх дном. С нашей первой встречи ты подняла меня в немыслимые выси, а сейчас у меня такое ощущение, что я падаю – падаю, потому что тебя со мной нет. И лишь теперь, когда после бури наступило затишье, я действительно осознал, что именно мне нужно.

Опыт научил меня, что самые близкие могут одновременно оказаться теми, кто ранит сильнее всего. Я до сих пор не оправилась от детских травм. Дело шло к тому, что мне это никогда не удастся. Так и придется жить со своими шрамами. Единственная цель – не разбередить раны снова; я и с этой-то задачей едва справлялась.

Я открылся ей – так же, как и она несколько дней назад на пляже, – и сам предстал уязвимым. Моя правда лежала в ее руках – как и ее правда в моих. Как дар, как сокровище, которое я должен беречь. Мы с ней так непохожи. Происходим из разных миров, однако нас связывает одно, тайное знание – люди видят в нас не тех, кем мы являемся. Лишь нам самим дано видеть себя такими, какие мы есть.

Казалось, я падаю – без опоры и без надежды на спасение. Вернуться назад невозможно. Джек Уилсон вскружил мне голову.