В этот момент Вестник Преисподней и Пропойца появились из боковой двери гостевого дома. Благодаря неожиданному маневру мне уже удалось создать между нами некоторую дистанцию. В деревне не было фонарей, и на этой горной тропе, укрытой кромешной тьмой, их скорость передвижения, должно быть, была намного ниже моей.

Она испугалась, что я прочитаю то, что было написано на той странице… Вероятно, просто не успела учесть тот важный факт, что я слепой. Внезапно обнаружив, что я положил руку на раскрытый блокнот, А-Сян в мгновение ока среагировала в силу некоего условного рефлекса. Несомненно, в содержании той страницы скрывались некие тайны. Словно тайн, скрытых в этой деревне, было мало…

– Ты думаешь, расследования всегда идут гладко? Скажу тебе, в любом деле из каждых десяти найденных тобой зацепок девять с половиной в конечном счете заведут тебя в тупик. И тогда ты поймешь, что пора сменить угол зрения и начать все заново. Это азы.

Колодец возвышался в центре площадки, словно глубокая, дошедшая до кости рана на теле. Его устье было сложено из нескольких слоев кирпичей и не доходило мне даже до колен. Вокруг отсутствовали элементарные защитные ограждения, и невольно казалось чудом, что за столько лет здесь произошло лишь два несчастных случая. Я осторожно присел на корточки у края, высунул голову над отверстием и прислушался.

– Если в результате преступления кто-то получает прямую или косвенную выгоду, мы вынуждены включать этого человека в список подозреваемых. Разумеется, дело Сяо Гуана особенное, и трудно представить, чтобы кто-то от него выиграл… если только не учитывать эту гостиницу, которая в обычные дни пустовала, а из-за этого дела вдруг стала пользоваться ажиотажным спросом.

Сяо Гуан еще не знал правды о своей необратимой слепоте, поэтому, возможно, сейчас было не самое подходящее время для встречи с ним. Всю дорогу я повторял это про себя, пытаясь найти подходящее оправдание для отсрочки поездки в Гонконг. Так или иначе, раз уж я зашел так далеко, то должен докопаться до истины, чтобы оправдать собственное вмешательство в это дело.

Он прекрасно отдавал себе отчет, что за ним идет охота и каждый день, проведенный здесь, мог стать последним его днем на свободе. Но он просто не мог отказаться от легких денег, которые буквально сами шли к нему в руки…

Михалюк не стал подходить близко, а, выставив руку вперед, бросился наперерез и повалил беглеца на землю. - Попался, голубчик! Он надел на него наручники и только тогда внимательно посмотрел ему в лицо. - О! А ты никак Кривой? – расплылся в довольной улыбке майор.

Он прятался в смежном зале за портьерой и прекрасно видел, как со стенда сняли и обернули грубой холщевой тканью доску, размером, примерно с крупную книгу. Мужчина непроизвольно дернул головой от нетерпения и сделал шаг вперед.

Андрей Геннадьевич еще раз обвел маленькую комнатку взглядом. Такой погром не мог остаться после простой драки, если вдруг она была. Раскиданные вещи и открытые ящики в шкафу, указывали на то, что убийца что-то искал. Но что ценного может быть у пропойцы, работающего грузчиком в универмаге?

Мужчина, наплевав на тишину, ускорил поиски. Он прошелся вдоль половиц, простучав по каждой. Вернулся в комнату и еще раз обшарил вещи убитого, но ничего не нашел. Он бросил злой взгляд на распластанное на полу тело и вышел прочь, оставив дверь открытой.

Собеседник опустил глаза на табурет, застеленный газетой. На нем стояла целая бутылка портвейна. Он осторожно взял ее и со всего размаху приложил по затылку своего не состоявшегося партнера. Тот в некотором ступоре повернулся. Потрогал голову. Увидел кровь. И снова отвернулся, намереваясь бежать, но не успел сделать и шага, как получил второй удар.

Бой был недолгим. На помощь Шубину и его небольшому отряду пришли остальные партизаны, которые ударили в тыл предателям, и вскоре все кончилось.

Небольшой отряд из восьми вооруженных поляков и двух безоружных советских разведчиков отправился выполнять боевое задание. Уходили в неизвестность, не зная, все ли вернутся обратно. Словом, как оно и бывает на войне.

Капитан не раз ходил на такие задания, где надо было наладить связь командования с партизанами или с подпольщиками. Но все эти задания выполнялись на территории Советского Союза, и Шубин не встречал такого откровенного недоверия ни со стороны партизан, ни руководства подполья, как это случилось на этот раз.

Глеб не успел вовремя быстро отреагировать и оттолкнуть проводника с линии выстрела. Шимон упал, но судя по ругательствам, которые вырвались у него в адрес фрицев, он был только ранен. Шубин и Зубов тоже упали на землю и вскинув автоматы, тут же ответили, расстреляв по кустам по половине магазинов.

Вместо ответа поляк свернул в какой-то проулок, и тут же упал, как подкошенный. Шубин и Зубов остановились от такого неожиданного поворота событий. Глеб подбежал к упавшему и наклонился над ним. Из головы поляка вытекала струйка крови и темным пятном расползалась по мостовой. Но того, кто убил пленного, нигде видно не было.

Лошадь рванула и понеслась, выпучив полуслепые от старости глаза, прямо на стоявших напротив нее автоматчиков. Шубин быстро достал из-за пазухи пистолет и выстрелил в немецкого лейтенанта как раз в тот момент, когда тот доставал из кобуры пистолет. Офицер упал и больше не двигался.

Изо дня в день видеть кошмары, сотворенные с чело- веческими телами, — ведь это сказывается? На меня бы повлияло. Возможно, именно поэтому «паты», как мы называем между собой патологоанатомов-судмедэкспертов, имеют репутацию чудаков.

Конечно, он мертв. Воистину прекрасная, даже возвышенная картина. Она наклонила голову под тем же углом, как у него, чтобы подольше насладиться моментом.

Но ее подсознание было пустым, как темная бездна.

Лучше остаться с прекрасными воспоминаниями и смириться, что у некоторых вещей есть срок годности – они не для долгого хранения.

Полицейская служба научила меня: эй, ты можешь думать, что знаешь кого-то, но однажды просыпаешься и обнаруживаешь себя в браке с серийным убийцей.

Однако к идее физического устранения она пришла не сразу. Это была мрачная, коварная, поэтапная фантазия, которая в извращенном сознании постепенно обрастала реальными, логичными чертами. Сказка, которую нужно рассказать, – сказку, к которой она должна придумать финал и освободиться.

«— Ты — смысл моей проклятой жизни, Виттория. Я умру, если потеряю тебя».

«Я буду изо всех сил защищать тебя. Я буду любить тебя до самой смерти. С этой минуты я живу ради тебя, моя драгоценная жена».

«— Я заставлю тебя полюбить меня так сильно, что ты не сможешь без меня жить. Я стану твоим богом, ты будешь на меня молиться. — А я буду любить тебя так, будто ты — спасение моей души».

«Каждый день меня окружают красивые женщины, но ни одна из них не притягивает меня так, как эта маленькая лань с необузданными локонами и невинными глазами».

Оно было там. Исполинское чудовище, закутанное в мрачный плащ, на огромном, как небо, и черном, как ночь, коне. Оно было недвижимо и зловеще, холодно и молчаливо, как сама смерть, которая пришла перерезать нить судьбы и забрать с собой в ад. Конь-демон, на котором восседал жуткий всадник, раздувал ноздри, изрыгая дым и искры, его острое копыто нетерпеливо рыло землю.

Уинни пробила крупная дрожь. Воздух вокруг них резко похолодал. Девушка судорожно выдохнула и, когда облачко пара растаяло, увидела, как граф медленно тянет к лицу ладонь и вдруг зубами впивается в перчатку. Уинни заледенела от непонятного ужаса и замерла на лошади, вцепившись в поводья, пока граф зубами стягивал перчатку с правой руки.

– Не уверен, что смогу еще раз пройти через такое испытание, мистер Эйр, – сказал он и тронул поводья, пуская своего жеребца медленным шагом. – Любая боль утихает. Нужно лишь время, – неуверенно высказалась Уинни. – Вы знаете, каково это – убить собственной рукой того, кто тебе доверял? – не мигая, уставился на нее лорд Флетчер.

Она выудила из кармана круглую склянку с каплями и, зажав ее между указательным и большим пальцем, посмотрела ее содержимое на просвет. Жидкость была насыщенного зелено-желтого цвета и выглядела вполне безобидно. Уинни сковырнула с пузырька круглую пробку и принюхалась. Густо и приятно пахло травами. Она помедлила еще пару секунд и храбро сделала щедрый глоток.

Вдруг до ее чуткого эльфийского уха донесся раздирающий душу леденящий вой. Невидимое ей животное, совсем близко в лесу, подступающем темной грядой к поместью, вынимало душу своим тоскливым зловещим голосом. Теперь этот вой не смолкал ни на секунду, и Уинни готова была поклясться, что в нем, помимо тоски, звучат злоба и бескрайняя животная ярость.

Внезапно ее внимание привлек шорох за спиной. Она резко обернулась и увидела высокого широкоплечего молодого человека. Если не внешностью, то повадками тот напоминал разбойника, и, несмотря на мирное ясное утро, от него за милю разило скрытой угрозой. Темные волосы были забраны в «хвостик» кожаным шнурком, в ухе поблескивала злая искра серьги.

А если бы пропал ваш сын, вы тоже бы выжидали денек, второй, третий? Я вообще не понимаю, почему вы не в лесу сейчас. Почему не кричите, не ползаете по кустам, не стучите в железные тарелки! Трое детей пропали. Трое! А вы сидите в своем кресле и считаете, как бы не поднять панику.

Валя смотрела на него. Что-то в его манере говорить, в том, как он отводил взгляд, в том, как сидел — все было знакомым, узнаваемым. А он сидел чуть подав плечи вперед, будто готовился по команде вскочить и убежать. Смотрел из-под бровей — быстро, коротко, словно не хотел, чтобы его взгляд поймали и обо всем догадались.

Знаешь, что меня больше всего настораживает? Взрослые здесь живут словно по сценарию. Все знают, что можно, а что нельзя говорить. Директор, участковый, вожатые — все как по команде повторяют одно: «Конфликтов не было, дети хорошие, лагерь нравится всем». При этом никто не паникует. Никто не заламывает руки, не рыдает, не мечется по лесу с криками. Будто знают, что дети живы.

Хорошо, - ответил Тодеренчук, снова сдвигая фуражку набекрень. - Только вот что я хочу вам сказать, товарищ… ээээ…. Вы кто по званию?.. В общем, вы зря теряете время. Дети где-то спрятались. Может, у них так бунтарский дух проявляется. Может, играют в партизан. Или мстят вожатым за строгость… Объявятся сами, когда проголодаются.

Она машинально прошла к окну, стараясь не вспоминать об этом. Но мысль уже зацепилась, как крючок, и не отпускала. Мальчик, который всего боялся. Плохо говорил по-русски. Вообще мало говорил. Взрослые объясняли задачу: их надо приучить к нашему образу жизни. Заставить радоваться. Петь песни. Смеяться. Валя тогда изо всех сил старалась раскрыть этого мальчика. Но он оставался злобным, лживым волчон

Лагерь имени Ковпака. Пионерский, ведомственный, закрытый. Есть дети из семей руководящего состава области. Остальные путевки распределяют по линии обкома комсомола среди отличников учебы. Взрослые там держат строй. Все четко, никаких вольностей. Руководство просило без шума. Насколько это возможно.

Он же не дурак. Он же ее видел, слышал, чувствовал. Еще как чувствовал. Ту самую, любовь первозданную, на которой весь мир держится, от которой жить хочется и без которой не можется.

А в народных средствах оно ж как… Чем противнее, тем эффективнее. Удивительно, но без гусиного жира мазь работала заметно хуже! Причем, Марийка готова была поклясться, что дед Витя ее не обманывал. Обманывал он, видимо, себя, но уж с этим знахарка ничего не могла поделать. Только разве что всегда добавлять в его мази гусиный жир.

Деревенские, они такие. Когда спина болит, то хоть черта рогатого выпросят. Причем исключительно для того, чтобы быстрее снова пойти в огород.

Секрет ее волшебной мази был прост… Бобровый жир, горчица, мед и… еще кое-что из аптеки!

Тишина, спокойствие и умиротворение теплой волной разливались по груди, распрямляли плечи, выдыхали из него городскую суету и вызывали на лице довольный, почти кошачий прищур. Хотелось прям мурлыкнуть от удовольствия.

Здоровенный, бородатый мужик улыбнулся так нежно, как может улыбнуться только отец, уже и не надеявшийся стать родителем. Умиление осторожное, трепетное, почти робкое – словно он боялся, что от слишком резкого движения это маленькое чудо исчезнет, как сон под утро.

Полянский был неумолим. Хотя и понимал в душе, что существование на одну лишь военную пенсию еще более ущемляет его гордость. Да что там гордость? Человеческое достоинство и дворянскую честь! Ведь ему всего лишь двадцать пять! Но он, увы, ничего не умеет, кроме как служить в царской армии.

Между сыном и матерью состоялся нелицеприятный разговор, после которого Людовик достаточно долго пребывал в дурном настроении. Мария- Терезия ликовала: соперница устранена! Увы, здесь она ошибалась… На самом деле Людовик просто обдумывал, каким образом продолжить встречи с Генриеттой, не вызывая при этом ревности жены и раздражения матери.

Господин Глызин лежал в кабинете на кожаном диване, обдумывая, с чего начать: добить жену, застрелить брата или отправиться в банк? Появление нежданного визитера прервало его тягостные раздумья.

Уж больно мнит о себе высоко! А сама-то тоже, поди, хозяевам нашим прислуживает! Только никак все забыть не может, что происходит из знатного французского роду. Держится, словно столбовая дворянка! И правильно ее наша барыня за волосы оттаскала!