Ты единственная, кто свёл меня с ума и вскрыл все мои тёмные стороны.

Мы стояли нерушимой скалой, впитывая шторм. Я и мои Хранители.

Путь мести всегда предрешен. Он ведет к крови и поражению.

Ты послана либо спасти меня, либо погубить.

Я боюсь не тебя, а за тебя. Я готов тысячи раз умереть от твоей руки.

Магия меча не обуздана. Нам остается только гадать, как именно он влияет на своего хозяина. [...] храбрецы становятся безумцами, безумцы становятся убийцами.

Никто не знает, как именно Меч избирает хозяина и почему одним дарует магию, а других отвергает. Кто-то считает, что весь его путь предрешен и ищет он одного-единственного. Но разве можно просчитать все до мелочей?

В моей памяти всплывает фигура под фонарем напротив дома Шона, и у меня по спине пробегают мурашки. Я вскидываю голову и оглядываю зал в поисках вероятного преследователя, однако все вокруг выглядит до боли нормальным. Никого в красных дождевиках. Никаких шпионов, наблюдающих за мной из-за меню. Лишь несколько человек, намазывающих масло на тост и пьющих кофе.

От моего дыхания затуманивается стекло, но я не могу отвести взгляд. Он прикован к фигуре, и я слежу за тем, как следят за мной. Проходит мгновение, и фигура медленно отворачивается и исчезает в туманной ночи. Улица пустеет, а мое сердцебиение учащается.

Эйо уже вскрыла конверт своими когтями, и я осторожно раздвигаю его верхние края; рваная бумага чиркает о мои пальцы, словно зубы старика. Внутри я вижу два красивых, белоснежных, как на приглашениях на свадьбу, листка бумаги, сложенных вчетверо. Я разворачиваю их и начинаю читать последнее письмо от Марго Мартин, не подозревая о том, как сильно написанные слова изменят мою жизнь.

Когда я начала писать книги, всем было плевать на то, кто я такая. Успех базировался на мастерстве и таланте. В наши дни договор на книгу могут заключить с любым, у кого есть аккаунт в соцсетях, но при наличии нескольких тысяч подписчиков.

Если и есть что-то, что я ненавижу больше, — больше, чем холодный салат на бургере или слово «затык», — так это выступления на литературных мероприятиях.

Но прежде чем я уйду, мне нужно, чтобы ты поняла: ты погубила мою жизнь. Моя смерть погубит твою. Я тебе обещаю. Если я чему-то и научилась у тебя, так это тому, что счастливых концов не бывает. Во всяком случае, для меня. И уж точно не для тебя.

Ты не моя слабость. Ты стала точкой опоры. И я держусь за тебя, чтобы не провалиться во тьму.

Добро пожаловать в рай, дамы и господа, но вход в него через ад!

Если бы в первую фазу игры мне кто-то сказал, что моя душа будет болеть за этого холодного, бездушного хищника и за его сердце, я бы рассмеялась этому безумцу в лицо.

Она стала его концом. Разве это не высшая ирония? Разве это не доказательство того, что любовь губительна?

Птичка – свежая кровь, более податливая и ведомая. Он сломает её, и она превратится в безупречную марионетку.

Хорошо, когда есть собеседник... Даже если это собака.

«Неужели можно забыть что угодно? – размышляла Римма, раскладывая инструменты. – Было бы куда легче жить, если б я могла очистить память... Но что тогда осталось бы от меня?»

Ты уже поставил на мне крест? Нет уж, мальчик, я не собираюсь сдаваться! Автомастерская была мечтой всей моей жизни. А мечты не хоронят, пока могут дышать... Иначе какой смысл в жизни вообще? Да я наизнанку вывернусь, но вернусь в строй, ясно?

«— Если пообещаю молчать, значит, буду молчать. Если скажу, что помогу, — сделаю это».

«— Прощение — это не слабость. Это сила. Но оно должно быть заслуженным».

«Он не обещал чудес, не раздавал пустых заверений, но в его спокойствии, в его сосредоточенности было что-то, заставляющее верить: мы справимся».

«— Ты моя избранная. Тьма не тронула тебя. Она... послушалась».

«Предательство ранит, — тихо сказала я. — Но оно не должно определять всю твою жизнь. Ты все еще вольна выбрать, кем быть».

Внешне в жизни ничего не менялось. Работа в редакции на 11-й улице – при этом работать приходилось по-настоящему, продвигать политику партии и правительства в американские массы. От прочих обязанностей в резидентуре его освободили – отнюдь не по причине хронической занятости разведчика (таковой как раз не было). Причина проста: повышенная активность вызывает повышенное внимание, а этого старались

Допрос «особо интересных» персон, предположительно связанных с ЦРУ или Пентагоном, проводился в ближайшей деревушке с названием Альда-Вербе. Большаков присутствовал, как статист, вел запись в блокнот. Допрос вели представители кубинской госбезопасности с каменными и весьма убедительными лицами. Каждому задержанному тонко намекали, что за посягательство на конституционный строй полагается кара.

Звонок в дверь отвлек от мечтаний. За порогом стояла симпатичная молодая женщина с темными волосами – коротко стриженная, кареглазая, со вздернутым забавным носиком. В глазах мерцал хитрый огонек. Барышня была худа, но не сказать, что болезненно. Необходимые выпуклости и вогнутости присутствовали. Она одевалась как-то по-мальчишески: брюки в обтяжку, черная короткая куртка.

Большаков не возражал. Спорный постулат, что больше видится на расстоянии. Кубинские товарищи выглядели озадаченными и обеспокоенными: с них же снимут три шкуры, если с голов советских гостей слетит хоть один волосок! Гайдуков украдкой ухмылялся: мы здесь хозяева, а не гости.

Она вошла, встала на цыпочки и припала к его губам. Закружилась голова. И не только у него – Георгий перехватил пакет, выпавший из ослабевших рук. В пакете было что-то тяжелое. Ну, конечно, выпить, закусить…

Георгий оторвался от витрины, двинулся дальше. Ситуация уже не забавляла, обеденный перерыв не резиновый. Улыбнулась девушка, идущая навстречу, задержала взгляд – явно превысив отпущенное правилами приличия время. На другой стороне доргги возводили дом – взамен снесенного.

«Но каким же уязвимым и беззащитным ты становишься, когда влюблен или серьезно кем-то увлечен!»

«Завтра будет хорошая возможность сказать ему о своих чувствах. Главное — выбрать подходящий момент. Вот только я два года не могу этого сделать. К такому нельзя подготовиться».

«Нам действительно пора решить: быть счастливыми вместе или по отдельности».

«Простые разговоры выходят с теми, кто нам безразличен. Мы не боимся услышать отказ или сами легко отвергаем чужие чувства».

«Оказывается, это очень просто — делать то, что тебе действительно хочется. Нужна только смелость».

«И если не станете победителями, это не повод отчаиваться. Вы уже стали лучше многих».

Рев первого «Киффхаузера» стал оглушительным. Машина выскочила из снежного заряда в трехстах метрах от избы. Бугров увидел серо-желтый камуфляж и черный крест на борту. Ствол пулемета начал медленно описывать дугу, прочесывая подходы к маяку.

Хлопок был глухим, приглушенным. Пуля попала диверсанту в правое плечо. Он взвыл, автомат выпал из рук, ударился о пол. Бугров выстрелил второй раз. Пуля ударила в грудь. Диверсант откинулся назад, ударился головой о дверной косяк и осел на пол.

Бугров отпрыгнул в сторону, навалившись плечом на дверной косяк. Очередь из автомата прошила пространство, где он только что стоял. Пули впились в стену напротив, вырвав клочья штукатурки. Звук выстрелов был резким в замкнутом пространстве, но за окном продолжал грохотать артобстрел, поглощая часть шума.

В сознании Бугрова, будто щелкнул новый, тяжелый замок. Курьер прятал микрофильм. От кого? От тех, кто его убил? Значит, он либо двойной агент, либо понимал, что его могут перехватить, и спрятал главное. Микрофильм ценнее бумаг.

Предыдущий патруль был здесь в девятнадцать сорок пять. Выстрелов никто не слышал. Значит, ликвидация произошла между девятнадцатью сорока пятью и двадцатью десятью. А это указывало на работу людей, знающих график патрулей.

Приблизившись, лейтенант увидел лежащего лицом в снег человека в офицерской шинели. Рядом — фуражка с синим околышем и малиновыми кантами. Связист. В полуметре лежал кожаный портфель, раскрытый и пустой.

Свет вспыхнул, ослепляя. Где-то с грохотом отлетел кусок панели. Это была не турель. Это был небольшой, на гусеничном ходу, робот-разведчик, похожий на те, что используются для инспекции тоннелей. Из его корпуса торчала антенна. Он не был вооружён. Он был… глазом.

Игнат Калинов смотрел своему наставнику в глаза. Он видел в них боль, правду, одержимость, жертвенность. И свою собственную тень. Тень человека, которым он мог бы стать, если бы боль от потери отца и разочарование в системе съело его изнутри, как ржавчина.

Он посмотрел на приоткрытую дверь. За ней был Захаров. За ней была правда о «Снежном Щите». За ней был конец их миссии. И, возможно, конец их самих. Он сделал глубокий вдох, почувствовал, как холодный металл приклада его «Вереска» упирается в щёку. Время вышло. Пришёл час Протокола.

Прапорщик Леонов, старый афганец, стоял на коленях в снегу. Он не пытался укрыться. Он снял шлем, и его седые, коротко стриженные волосы мгновенно покрылись инеем. Он смотрел в небо, в белую муть, откуда сыпалась смерть, и что-то кричал.

Ответом был четвёртый разрыв ОФ-843. Ближе. Его подбросило взрывной волной, отшвырнуло назад, в сугроб. Удар о лёд был тупым и безболезненным. Сознание поплыло. В ушах звенело. Он попытался встать, но его нога, правая, не слушалась. Он посмотрел вниз. Комбинезон ниже колена был разорван в клочья.

Третий разрыв пришёлся точно в центр их крошечной, заблудившейся вселенной. Захаров увидел, как сержант Морозов, тот самый, что только что ругался на «Пульс», просто исчез. Не упал, не крикнул — рассыпался в кровавый туман, смешавшийся с ледяной пылью.