Она машинально прошла к окну, стараясь не вспоминать об этом. Но мысль уже зацепилась, как крючок, и не отпускала. Мальчик, который всего боялся. Плохо говорил по-русски. Вообще мало говорил. Взрослые объясняли задачу: их надо приучить к нашему образу жизни. Заставить радоваться. Петь песни. Смеяться. Валя тогда изо всех сил старалась раскрыть этого мальчика. Но он оставался злобным, лживым волчон

Лагерь имени Ковпака. Пионерский, ведомственный, закрытый. Есть дети из семей руководящего состава области. Остальные путевки распределяют по линии обкома комсомола среди отличников учебы. Взрослые там держат строй. Все четко, никаких вольностей. Руководство просило без шума. Насколько это возможно.

Он же не дурак. Он же ее видел, слышал, чувствовал. Еще как чувствовал. Ту самую, любовь первозданную, на которой весь мир держится, от которой жить хочется и без которой не можется.

А в народных средствах оно ж как… Чем противнее, тем эффективнее. Удивительно, но без гусиного жира мазь работала заметно хуже! Причем, Марийка готова была поклясться, что дед Витя ее не обманывал. Обманывал он, видимо, себя, но уж с этим знахарка ничего не могла поделать. Только разве что всегда добавлять в его мази гусиный жир.

Деревенские, они такие. Когда спина болит, то хоть черта рогатого выпросят. Причем исключительно для того, чтобы быстрее снова пойти в огород.

Секрет ее волшебной мази был прост… Бобровый жир, горчица, мед и… еще кое-что из аптеки!

Тишина, спокойствие и умиротворение теплой волной разливались по груди, распрямляли плечи, выдыхали из него городскую суету и вызывали на лице довольный, почти кошачий прищур. Хотелось прям мурлыкнуть от удовольствия.

Здоровенный, бородатый мужик улыбнулся так нежно, как может улыбнуться только отец, уже и не надеявшийся стать родителем. Умиление осторожное, трепетное, почти робкое – словно он боялся, что от слишком резкого движения это маленькое чудо исчезнет, как сон под утро.

Полянский был неумолим. Хотя и понимал в душе, что существование на одну лишь военную пенсию еще более ущемляет его гордость. Да что там гордость? Человеческое достоинство и дворянскую честь! Ведь ему всего лишь двадцать пять! Но он, увы, ничего не умеет, кроме как служить в царской армии.

Между сыном и матерью состоялся нелицеприятный разговор, после которого Людовик достаточно долго пребывал в дурном настроении. Мария- Терезия ликовала: соперница устранена! Увы, здесь она ошибалась… На самом деле Людовик просто обдумывал, каким образом продолжить встречи с Генриеттой, не вызывая при этом ревности жены и раздражения матери.

Господин Глызин лежал в кабинете на кожаном диване, обдумывая, с чего начать: добить жену, застрелить брата или отправиться в банк? Появление нежданного визитера прервало его тягостные раздумья.

Уж больно мнит о себе высоко! А сама-то тоже, поди, хозяевам нашим прислуживает! Только никак все забыть не может, что происходит из знатного французского роду. Держится, словно столбовая дворянка! И правильно ее наша барыня за волосы оттаскала!

По дороге на Воздвиженку Анастасия попыталась представить, как пойдет ее разговор с жандармом. Воображение нарисовало страшную картину: она сидит перед здоровенным мордастым жандармом, тот курит сигару, нагло попыхивая ей прямо в лицо, и, совершенно не обращая внимания на ее горе, продолжает беспристрастно задавать всякие каверзные вопросы.

Раздался выстрел. В маленьком помещении он прозвучал очень громко. Леня заорал. Войнов схватил со стола кухонное полотенце и закрыл рот Верхотурову. Костя посмотрел на ногу Леонида, она был цела. Значит, Олег стрелял мимо. Это предупреждение.

Костя открыл дверь. Но не успел сделать и пары шагов, как получил сильный удар по голове сзади и рухнул на пол. На пару минут Костя выключился. Очнулся от резкой боли в запястьях. Поднять голову и понять, что происходит, получилось с трудом. Чья-то сильная рука перевернула Немировича на спину.

Наглый купился, он свободной рукой потянулся за тростью и в эту же секунду увидел перед лицом дуло пистолета. – На колени, – скомандовал Войнов и с размаху локтем заехал второму парню, стоящему сзади, в лицо.

Генерал Савельев рассказал, что во время столкновения поездов тюремный вагон пострадал больше всех. Он был прицеплен сразу за локомотивом. Живых не осталось. Людей собирали по частям. Ориентировались по одежде. Хоронили осужденных в общей могиле. Игнатов в списке есть, значит, его останки тоже нашли.

В морг Немирович, было бы его желание, никогда не заходил бы. Эта гнетущая обстановка предпоследнего пристанища человеческих тел, запахи, звуки, вызывали естественное отторжение. Но такая у сыщиков работа, хочешь не хочешь, а на труп надо посмотреть.

Тело областного народного судьи нашли на обочине дороги, рядом с его машиной. Недалеко, около полукилометра, село Жуковка. Погиб судья от выстрела в сердце. Рядом лежало ружье. Это была вертикалка ТОЗ. Двустволка принадлежала самому Павловскому.

В квартире повисла гнетущая тишина, напряжение было таким сильным, что ощущалось даже на физическом уровне. Татьяна Александровна застыла в дверях кухни, одной рукой она закрывала рот, а другой схватилась за сердце. Полина словно вросла в диван, кажется, что она даже не дышала, по щекам у нее текли слезы и капали ей на колени. И только Инга переводила удивленный взгляд с одного на другого.

Инга от страха зажмурилась и наугад ударила кочергой, раздался громкий хлопок, словно арбуз раскололся на две части, а потом ее оглушил пронзительный вой Юлии.

Инга порой задумывалась, а когда их сумасшедшая страсть и взаимное обожание трансформировались сначала в ровные, чисто родственные отношения, а затем во взаимное раздражение, и не могла вспомнить. Видимо этот процесс был долгим и медленным, но очень эффективным, и в результате вместо настоящей семьи они сейчас имеют удобную для обоих ячейку общества, но не более.

Решение пришло неожиданно быстро. Почти всегда так и бывает, что единственно правильное решение находилось на поверхности.

Инга лениво жевала бутерброд и не чувствовала его вкуса. После того, как она увидела Полину живой и невредимой, на нее нашло какое-то безразличие и оцепенение. Так бывает, когда очень долго и очень сильно пытаешься все исправить, а потом в один момент понимаешь, что все усилия были тщетны и уже ничего не изменить.

И если вы думаете, что на этом полоса моего невезения закончилась, то глубоко ошибаетесь. После небольшого перерыва все продолжалось в том же духе.

Да… благими намерениями… как там дальше… Это точно про меня.

История показалась мне интересной, но она ничуть не прояснила ситуацию, наоборот, сделала ее еще более загадочной. Как могла бесследно исчезнуть знаменитая певица? Как вообще может исчезнуть человек в большом, многолюдном городе, в своем собственном доме?

И только было я начала оживать, и даже купила к Новому году новое платье, как жизнь снова доказала мне, что единственное, чего у меня в избытке, – это мое потрясающее феноменальное невезение.

Когда принесли огромную тарелку, мужчина за соседним столиком невольно присвистнул. -– Ну вы, девушка, и жрать! – тихонько сказал он. -– Отвали! – тоже вполголоса миролюбиво посоветовала я.

Но тут я осознала, что все это неспроста, что несколько лет после смерти мамы я жила как бы во сне, причем сон этот был плохой, тягучий и унылый. Видя такой сон, хочется скорее проснуться, а когда проснешься, то радуешься, что это был сон.

Признавшись, Полыхаев тупо уставился в угол комнаты. Казалось, после выстрела в Казаряна, стрелять в людей повторно будет как бы попроще, ведь уже имелся какой-никакой опыт. Ан нет. Не попроще… Даже как будто бы наоборот…

Из-за портьеры, закрывающей окна, высунулся молодой мужчина и удивленно поинтересовался: – Федя, а ты чего здесь делаешь? За первым обозначился и второй. Вот так влип… Его ждали, это засада! Оба взирали на него изумленно, опустив табельное оружие, что держали в руках.

- На вату не похоже. – Конечно не похоже, потому что это не вата. - А что же тогда? - полюбопытствовала Эльвира слегка натянутым голосом. - В подушке лежат деньги, – сообщил Федор и с заговорщицким видом приложил палец к губам: – Я даже сам не знаю сколько. Раза три пытался посчитать и всякий раз сбивался… Только ты никому. Молчок!

Девушка, увидев подходящего к подъезду дома мужчину, вышла из своего укрытия и быстро пошла в его сторону. Буквально за два шага до щекастого она споткнулась – подвернулся каблук – и, если бы щекастый не поддержал ее, Эльвира непременно хлопнулась бы на щербатый асфальт. А что тут сделаешь: все должно было выглядеть по-настоящему.

Фрунзик Рубенович, приоткрыв от удивления рот, непроизвольно сделал шаг вперед, чтобы понять в чем тут дело, и в этот момент неизвестный, интересовавшейся содержимым его комода, мгновенно выхватил из наружного кармана пиджака пистолет и нажал на спусковой крючок.

То, что он увидел, заставило оцепенеть. Стол, стоявший прежде посередине комнаты, теперь валялся опрокинутым и с открученными ножками, а в открытых ящиках комода неспешно и как-то очень по-хозяйски копошился... никто иной, как он сам! Что за наваждение!

Была бы моя воля, я бы забрался к ней под кожу, разлился бы в крови спокойствием, штилем после затяжного шторма и солнцем после долгого урагана, только бы она продолжала так доверчиво заглядывать в глаза.

— Однажды я уже тебя похоронил, Марго, — хрипло прошептал он, в голубых глазах плескалось столько боли, что мне казалось, мое отчаяние — ничто по сравнению с этим. — В этот раз нас похоронят вместе, в один день, — вымученный, отчаянный поцелуй прилетел на мой лоб. — Мы сбежим, и пусть мир горит. — Нам подчинено все время мира, да? — Да, моя Марго, — тихо отозвался Адам, мельком улыбнувшись.

Когда узнаешь секреты чьих-то жен, становится тревожно спать и выходить из дома по ночам.

— Ни в чем себе не отказывай, — бросил мужчина, направившись к двери. — Мои ребята привезли тебе кое-какую одежду из твоего номера. Интересно, ни в чем себе не отказывать распространялось на его жену?

Моей слабостью всегда была Марго. Слабостью и болью.

Когда ты рождаешься в кровавом мире, ты умираешь в нем.

Андрей щедрой рукой налил мне полную мою кофейную кружку вина. — Давай за нас, профессионалов высокого уровня, — сказал он и выпил свою маленькую рюмочку. Я же взяла свою любимую кружку и осушила ее до дна. — Вот это я понимаю! А то — не пью я, не пью. В твоем возрасте уже люди пить бросают, а ты еще и не начинала. Повторить?

А потому, Таня, что наше доброе начальство ее все-таки дало, эту премию, нам, причем бо-о-о-о-льшую! Мы никогда таких денег не держали в руках, ну, кроме, конечно, вещественных доказательств.

Она разговаривала со мной таким снисходительным, умиротворяющим тоном, в стиле «спать, все хорошо, ваши веки тяжелеют», что я поняла, она привыкла так общаться с пациентами.

Звонить Мельникову, чтобы он вынес чашечку кофе, было бы сверхнаглостью. Но случилось чудо, и Андрей вышел именно с этой чашечкой кофе и со словами: — Кофеманам привет! — И тебе не хворать, — с надеждой, что кофе мой, ответила я.

Это странное ощущение — будто надеваешь другой костюм, не меняя одежды. Мозг должен мгновенно перестроиться с инстинктов и эмоций на холодные параграфы и процессуальные нормы. Но в этом и заключается профессионализм — умение быть разным в нужный момент, не теряя при этом своей сути. Из грубой силы — в тонкий расчет, из милосердия — в беспристрастность.

Вот он, главный парадокс человеческой натуры, особенно той ее разновидности, что одержима жаждой обладания. Алчность — лучший анестетик, мощнее любого морфина. Она способна заглушить боль, подавить инстинкт самосохранения и заставить тело, только что лежавшее без сознания, совершать рывки, достойные олимпийского спринтера. Этот самообман поражал меня своей абсолютной, почти религиозной силой.

В этом и заключалась идеальная ловушка — позволить врагу самому загнать себя в угол, дав ему иллюзию победы.

Вот он, самый важный момент — не удар, не победа над врагом, а способность мгновенно переключиться на помощь, на холодный, безошибочный расчет в условиях хаоса. Сила не в том, чтобы повалить противника, а в том, чтобы, повалив его, сразу же понять, кого и как спасать дальше.