Энджел неопределенно дергает плечами, уязвленная моей дерзостью. Вероятно, предыдущие сабы не задавали ей личных вопросов, но я не был – и не собирался быть – ее сабмиссивом. Мы... хорошо проводим время. И когда-нибудь, совсем скоро, ее отказам придет конец.

«В тот момент, когда я босиком, в голубом платье, выскочила под колеса его мотоцикла, точка невозврата была пройдена. Моя Una Vida была обречена».

Женя молча кивнула головой, мол, да, договорились, а когда он наконец-то ушел, она закрыла за ним дверь и сползла на пол прямо в коридоре. Она угодила в ловушку, в капкан, и она сама во всем виновата.

Специализируясь на семейных кризисах, она учила женщин никогда не вести себя так —- не скандалить, не выяснять отношения, не спрашивать, любит ли муж любовницу, и уж точно, не визжать и не заламывать руки, как в плохом театре. И вот теперь она сама все это делает и не знает, как остановиться, потому что в груди так больно, что хочется вырвать сердце руками и выбросить его за окно.

«Ничего не бойся, я все решу!» Господи, да эти слова хотят услышать от своего мужчины все женщины мира!

- Вы мама Вани или нет? - пискнула девочка, голос у нее дрожал. - Я мама Вани! - устало вздохнула Даная, - что случилось и где он сам? - Ваш сын у меня дома и он напился!

Она сняла упаковку, развязала алые ленты и обнаружила записку, которую муж ей оставил в букете. [...] «У ВАШЕГО МУЖА ЕСТЬ ЛЮБОВНИЦА И ОНА ЖДЕТ ОТ НЕГО РЕБЕНКА»

Только я заметил, что его правая бровь разделена белой полосой. Старый шрам. И на подбородке складка. Я стоял у туалета, курил. Увидел, как этот молодой человек, озираясь, зашел в шестое купе. Закрыл за собой дверь. Я подумал, что пассажир загулял в ресторане, вернулся к себе. Но минут через десять он вышел.

Автобус прибыл на автостанцию Ялты. Вышли, Никитин снова взял чемоданы, и они пошли вниз, к морю. Улица спускалась круто, мостовая была старая, булыжная. По тротуарам гуляли отдыхающие: женщины в светлых платьях, мужчины в белых рубашках, дети с воздушными шарами.

Он пошел дальше по коридору. Отрицать нельзя, это могло произойти. Двух секунд, когда проводница отвернулась, было достаточно, чтобы подсыпать в стаканы какой-нибудь медицинский препарат. И этого было достаточно, чтобы старик и женщина крепко заснули. А дальше — убийство. Но кто этот молодой человек? И зачем он это сделал?

В Курске поезд простоял больше часа. Утро было серым, прохладным. Ветер гонял пыль по пустынному перрону. Никитин стоял у окна, курил, смотрел, как к вагону подходит группа милиционеров. Человек пять. Двое в форме, остальные в штатском. С чемоданами, с фотоаппаратами. Вошли в вагон деловито, без лишних слов. Бригадир встретил их, провел в шестое купе.

Они выпили. Коньяк обжег горло, разлился приятным теплом в груди. Никитин почувствовал, как веки наливаются свинцом. Двое суток без сна. Последние два дня перед отпуском он закрывал дело, дописывал обвинительное заключение, передавал материалы прокурору. Не спал, только пил черный чай и курил.

Вагон номер семь оказался в середине состава. Мягкий, с роскошными четырехместными купе — роскошь для старого солдата, привыкшего к фронтовым теплушкам. Никитин втащил чемоданы в узкий проход, с любопытством и даже со страхом рассматривая двери купе и шторки на окнах. Варя прошла следом, Машенька сонно свесила голову ей на плечо.

Я не готов тебя никуда отпускать и ничего заканчивать.

Он бы смог меня принять настоящую.

Я не хочу жить в иллюзиях. Знаю, что в моем возрасте это нормально. Но для меня — непозволительная роскошь.

С тобой невозможно иначе. Ты носишь маску тупого тусовщика… Но на деле ты смешной, умный. Ты заботливый. Ты боишься привязаться и потому не подпускаешь людей к себе...

Я всегда добиваюсь того, что мне нужно.

Мы лежим, завернувшись в простыню, в окно льется солнечный свет и это похоже на одно из моих воспоминаний, только лучше.

Я принял решение отдать все тому, что действительно имеет значение, больше никаких полумер. Все или ничего. Вот как надо двигаться вперед.

Когда я ушла от него, то что-то внутри меня сломалось, но теперь я снова чувствую себя цельной. Он сделал меня такой.

Бриэль все забыла, и я могу лишь надеяться, что даже если она никогда не вспомнит о нашем прошлом, она снова в меня влюбится.

Ты само совершенство. Ты слышишь? Это я недостаточно хорош для тебя, Бриэль. Ты – Ева, а я пришел в сад, хотя мне не следовало этого делать. Я здесь, готовый срубить дерево целиком, зная, что искушение не в яблоке, а в тебе. Разве ты не видишь, что я единственный, кто не заслуживает этого момента?

На несколько минут я позволяю себе притвориться, что в моей жизни скоро все само встанет на свои места. Есть такие основы, как восход солнца и появление луны, поэтому я цепляюсь за них, пускай мне и кажется, что все не так, как должно быть.

Матвей не удержался, подошел к коробке, в которую не так давно укладывал Оксану. Подошел, взялся за край клапана, чтобы поднять его, и кровь ударила в голову — от страха увидеть в коробке мертвую Оксану.

Матвей не стал упрямиться, снял с плеча двустволку, но Палыч отбирать ружье не стал, всего лишь понюхал стволы. — Палыч, ты чего? Думаешь, я мог убить человека? — Сергей говорит, что мог. Видел он тебя в бане, Кристина там была… Теперь Оксана.

Оксана не выдержала напряжение, подскочила к мужу, схватилась за ствол, потянув на себя. И Карпачев нажал на спусковой крючок. От грохота выстрела заложило уши, но пуля не задела Матвея, куда-то в пустоту за его спиной ушла.

Голова безжизненно покачивается в такт движения, волосы метлой стелются по доскам подступенка. И тело как будто неживое, мало того, обнаженная спина стала вдруг покрываться трупными пятнами…

Черкасов иронично щурился, глядя на Матвея, не просил, не требовал, просто рекомендовал признать свое поражение. А лейтенант смотрел на подозреваемого сурово, он требовал сдаться на милость победителя. Взял Матвея за руку, задрал рукав, щелк, и один браслет плотно сжал его запястье.

Кристина так и стояла на коленях, вернее, сидела, набросив руки на верхний полок. Голова опущена, длинные волосы свисают до приступка. То ли синяки на ягодицах, то ли трупные пятна. Какой-то странный цвет для синяков. Тело безжизненное, застывшее в состоянии мертвого равновесия, толкнешь - валится и больше не поднимается.

— Знаешь, что я ощутила, когда мы поцеловались? ... Я никогда не чувствовала себя так хорошо… Это мгновение было сравнимо с полетом, вот только крыльев у меня нет.

Я и не светлый, и не темный. Но и светлый, и темный одновременно.

Я думаю, что монстром нельзя родиться. Можно только стать.

Миром правят любовь и ненависть, Лиззи. Именно они побуждают нас на немыслимые поступки.

От судьбы не отвертеться.

Он чует их запах, как хищник, как акула чует запах крови. И история повторится, Лори, она будет повторяться каждый раз. Схема будет той же, она будет циклична, как восход и закат солнца.

Теперь-то Лори, естественно, знает, что драгоценное, интимное и прекрасное воспоминание о том, как она рассказывает Роберту, что у них скоро родятся близнецы, ничего не стоит. Это пшик. Ноль. Зеро. Теперь она знает, что он встречался с той в тот период, когда она сообщила ему радостную весть.

Адреналин – вот твой лучший друг при убийстве, он побуждает тебя двигаться вперед, и именно он помогает мне в настоящий момент собраться – я мало спал, и в моих галлюцинациях подушки превращаются в «Биг-Маки».

Закон, конечно, это закон, и, к сожалению, в подобных случаях он не всегда делает различия. Но я все равно не люблю насильников. А кто любит, Господи?

Только вот правду имитировать нельзя. Правда существует сама по себе, и у нее есть способы показать себя.

Психопаты становятся такими опытными лжецами, потому что сами верят в свою ложь. Они лгут в первую очередь самим себе. А если ты убедил себя в том, что говоришь правду, это же не ложь, верно?

Расплавленное осеннее золото во взгляде Аки обжигало. Гордость — эту ноту Рика изучила очень хорошо. Именно она не позволила ей до конца раствориться в Таро так же, как сталь с тихим всплеском исчезает под темной водой пруда.

Любовь к другим — это страдание, но тот, кто стремится его избежать, жалок и недостоин. Страдание любви — печальная музыка сердца, а как жить без сердца? В этой утонченной боли заключена справедливая плата за наслаждение.

— Я думала, это пройдет. — Она закрыла глаза, и он обнял ее одной рукой. — Думала, что если войти в бурю, то все закончится. Но оно не кончается… Оно больше океана. Ты — больше океана, больше гор, ты как ночное небо, Таро, такое ослепительно-черное…

Аки остановился, слегка сжал ее пальцы и посмотрел на нее так, что пропали и паруса, и моряки, и пьяная женщина, все еще напевавшая во дворе. Прежде на нее никто так не смотрел. Аки видел лишь ее — встревоженную, недовольную, взлохмаченную девчонку с мечом, замечал в ней что-то большее и не мог насмотреться.

Фехтование с Аки вызывало у Рики бурлящий, восторженный азарт. Словно встреча с другом, которого ждал невыносимо долго.

Не смотрите птицам в глаза. Они, знаете ли, не любят незнакомцев.

— Я не уверен, что хотел бы услышать все истории, которые они могут рассказать. В конце концов, Тауэр – это не уютный дворец, а окруженная стенами крепость, где произошло много мрачных событий. — Как бы я не был очарован его историей, должен согласиться, — кивнул Уоллес. — Йомены-стражники несут службу в Лондонском Тауэре с тысяча четыреста восемьдесят пятого года.

Принц распахивает дверь; в зал врывается снежный вихрь, обжигает щеки. Идя следом за Таланом, я шепчу тихое обещание самой себе. Я не влюблюсь в него. Я не буду скорбеть о нем. А когда придет время, помогу его убить, даже если это меня сломает.

Я бережно обхватываю его разум подобно сжимающим стеклянный шар пальцам. Нельзя давить слишком сильно, чтобы не сломать. – Если откроешь ворота, – шепчу я, проникнув в его мысли, – то не сгниешь в Пёсьей Яме. Ты доживешь до старости и закончишь дни в безопасности, в своем доме, за чтением у камина...