Разные по возрасту. Один почти старик, седой и вальяжный. Другой – молодой и энергичный, рвущийся в бой, такие обычно нетерпеливы, склонны к опрометчивым шагам. Третий – атлет, безупречно одетый, с безупречно подстриженными усиками, с безупречно открытым и честным взглядом, в общем, мужчина в самом расцвете сил и амбиций. И чем-то они все похожи друг на друга.

– Ты на пикник собралась или в засаду? – ворчала Ванда, укладывая в большую корзину яблоки, термос, круассаны с козьим сыром и сливовым джемом, молочные булочки и хрустящее печенье. – Я предпочитаю быть во всеоружии, – парировала пани Янина, заворачивая в крахмальную салфетку сливовый пирог.

В маленькой каморке, где хранятся старые фактуры, каталоги вин, квитанции за воду и, вроде бы, завещание какого-то монаха, было приоткрыто окошко и доносился подозрительный шум, который пани и привлек. Осторожно заглянув в окно, она увидела Лукаша, склонившегося над ящиком с пожелтевшими от времени бумагами. Он шуршал ими, как ежик прошлогодней листвой, и время от времени отчаянно вздыхал.

– Только обещайте не давить, – пробормотал участковый. – Я? Давить?! Янина Вишневская никогда не давит! Она просто печет свои печеньки, внимательно смотрит в глаза и ждет, когда совесть сделает все остальное.

– Какое уютное место у вас здесь, – непринужденно заметила она, присев на лавочку. – Виноградники, старые подвалы... Прямо как в детективных романах. Будто старушка Агата Кристи описывает английское поместье с его зловещими тайнами. Старик хмыкнул, смахивая пепел с полена, и пригладил длинные седые усы. – Да уж, историй тут хватит на десяток романов, – проговорил он.

Коза в это время уже не просто обнюхивала помещение, а уверенно тыкалась носом в дальнюю стену. Потом фыркнула, мотнула головой и упрямо двинулась вдоль ряда бочек. Пани Янина пошла за ней. – Что ты там учуяла, девочка? Вино? Швейцарский сыр? Или запах приключений?

Утро было слишком тихим. Никаких странных звуков, никаких воплей соседки Крыси, которая обычно к этому часу успевала трижды поругаться с мужем, переполошить кур и перечислить вслух все свои болезни. Даже Жужел, голосистый петух, сегодня вел себя тише обычного. Подозрительно.

- Мы очень многого не знаем, - медленно проговорила она. – И это хорошо. Это позволяет каждому из нас создавать свою картину мира и жить в этой картине, потому что мы не знаем, что происходит на самом деле. Отвечая на твой вопрос, скажу: я не уверена, что хочу знать, как это возможно. Мне достаточно знать, что я могу больше не беспокоиться.

Через десять минут место преступления обрело тот вид, который и был задуман. Кайдаш вытащил телефон. - Вот теперь можно и группу вызывать. Все помнишь? Ничего не перепутаешь? Не накосячишь? - Я постараюсь, - Дима слабо улыбнулся. – За такие-то бабки…

- Потому что нужно было на кого-нибудь повесить убийство этой девочки, соседки. Сразу поняли, что преступника найти не смогут, а тут так удачно подвернулась фигура твоего отца, и они решили: пусть будет убийство и самоубийство. Дело подмарафетили, сведения о состоянии квартиры в момент обнаружения трупа убрали. Все, что нужно, переписали. С судмедэкспертизой договорились, нашли способы надавить.

- Книжка очень тенденциозная, знаешь ли. Написана великолепно, ничего не скажу, как начнешь читать – не оторвешься, в сортир сходить забудешь. Но ненависти там много, так и прет с каждой страницы, так и прет! Дескать, после советской власти милиция и полиция вообще ни на что не годились, все сплошь или тупые идиоты, или продажные твари, ни одного честного добросовестного работника не было.

Тем же, кто готов пройти тоннель, что называется, «за чужой интерес», требуется и физическая подготовка, и информационная, но, разумеется, куда менее обширная, нежели по госпрограмме. Заказчик такого мероприятия должен быть готов расстаться с изрядной суммой: приобрести у государства жетон, оплатить работу по подготовке плюс заплатить самому добровольцу. Сумма выходит и впрямь оглушительная.

На экране очков вместо стоп-кадра из прерванного фильма появился текст: «Освободишься – зайди в Щиток». Наяна нахмурилась. Зачем ее вызывают? Неужели кто-то из стариков не прошел промежуточный тест или просто пожаловался на нее, и в отделе распределения решили заменить инструктора? Что она сделала не так? Кому не угодила? В чем прокололась?

Медленно, словно исполняя какой-то торжественный обряд, они прошли по скрипучим деревяшкам к лестнице, начали спускаться. Но в этот миг произошло то, что разбило их планы на приятную ночную прогулку.

– Все! – резанул рукой воздух Иван. – Начальство тоже ошибается, и на этот раз наш дорогой начлаг попал пальцем в небо. Но проблема с куклой остается. Рит, ты куда ее дела? – Спустила в сортир, – буркнула девушка. – Нельзя было допустить, чтобы хоть кто-то из ребят увидел ее лицо. – А что такого было с ее лицом? – почти пропела своим звучным голоском Юлия. – Это было лицо висельницы, вот что.

Касаться этой мерзости было страшно, она и держать ее старалась через длинные рукава шелкового халата. За корпусом прятались баки для мусора, хотелось швырнуть куклу туда, не глядя. Но Рита справилась с собой, сделала глубокий вдох и вытащила игрушку из подола. И едва не завизжала так же дико и громко, как девчонки на площадке.

– Сегодня только второй день в лагере, успеет твой отец еще заскучать. В конце смены сам примчится за тобой, вот увидишь. Он порадовался, что нашел подходящие слова, однако девочка от них дернулась, как от удара током и прошептала себе в ладони странные слова: – Только в конце смены меня тут может уже не быть.

Рядом стояла Маргарита Николаевна. Она как раз Мальцеву очень даже понравилась, но была этим утром какая-то бледная, вялая – видно, тоже не выспалась. Хорошо хоть, он отговорил парней, которые собирались среди ночи вооружиться зубной пастой и нанести визит к девчатам. Ну как отговорил – просто отправил в нокаут первого, кто с тюбиком приблизился к двери.

Классный руководитель для подкрепления своих слов снова открыл журнал и стал водить по строчкам длинным желтоватым ногтем. – По литературе оценочка зависла между двойкой и тройкой. По моему предмету и говорить не стоит. По пению ее нет вовсе, потому что наша дорогая Нина Августовна тебя боится и отказывается проводить урок в твоем присутствии. И нам, педсоставу, сложно осуждать ее за это.

— Становясь старше и мудрее, я понимаю, что люди сотканы из воспоминаний, и мое любимое воспоминание — это… ну, ты.

А я скучаю по своим мечтам. Поэтому каждую ночь, перед тем, как лечь спать, я смотрю на звезды и мечтаю, пока не усну.

Если я не могу заполучить Дилан, все остальное потеряло для меня ценность. В том числе и многомиллиардная компания.

Мы с тобой люди взбалмошные. Те, у кого дела приняли дурной оборот, и мы не справились. Но не нужно зацикливаться на одном неверном решении.

Любовь и привязанность — это валюта, а я был чертовски беден.

— В английском языке не хватит синонимов, чтобы описать, как сильно я тебя ненавижу.

— Мир не черно-белый, деточка, — заметила Альба, выходя из комнаты. — Он серый, и ты о том еще узнаешь.

Много лет у них было нечто общее: груз тысячелетнего одиночества, который они топили в вине, мимолетной любви и поисках опасности. Ни то, ни другое, ни третье не имело вкуса, страстности, не разжигало пламя, способное возникнуть лишь при жизни. Это их объединяло. Это их роднило. Однако теперь... Торн чувствовал: теперь все изменилось.

Должно быть, в этом и было главное отличие любви от чувственного наслаждения: готовность не только забрать чужое сердце, но и отдать свое.

Если я отдам тебе свое сердце, что ты с ним сделаешь? ... — Оберегать как зеницу ока, — тихо ответил он. — Ведь своего сердца у меня нет. — Он нежно провел ладонью по ее раскрасневшейся щеке. — Свое сердце я давно отдал тебе, Ева.

А что до прогулок под луной... Одиночество — это то, что мучит каждого в этом доме холодных сердец.

Торн взял в ладонь руку перепуганной Евы, мягко пожал, успокаивая. Это простое движение заставило ее вспомнить те клятвы, которые они принесли друг другу.

– Отто, мы возле дома Кэрри. Обе машины в гараже. Входная дверь открыта, а ее самой здесь нет. – Что-то мне это не нравится… Вы уже звонили ей на мобильный? – Он выключен. – Черт, так вы думаете?.. Но он не закончил эту свою мысль. Голос адвоката звучал взволнованно. В голосе у него слышалась неподдельная тревога. – Думаете, ее забрал Песочный человек?

– Вы на машине? – Ну да. Вы хотите, чтобы я поехал за вами? – Нет, чтобы вы меня кое-куда подбросили. – Кто вы? Он протянул мне руку. Я пожал ее, удивленный силой его рукопожатия. – Я Гэбриэл Лейк, – представился он. – Я охочусь на серийных убийц.

В зеркале заднего вида Дилейни углядела фигуру на заднем сиденье. Сильная рука схватила ее за макушку, удерживая голову, а другая вонзила ей в шею что-то острое. Когда рука убиралась обратно, она мельком заметила иглу шприца, мокрую от ее собственной крови.

Глаза у Честера отсутствовали, а голова была отсечена у основания шеи чем-то очень острым. Ровный и чистый срез говорил сам за себя. Рот был открыт в крике, которого больше уже никто не услышит. Рот и глазные впадины заполняло что-то темное, но это была не кровь. Это был песок.

– Вы знали, что ваш муж – убийца? На глаза у нее навернулись слезы. Она моргнула, и из каждого глаза выкатилось по одинокой слезинке, которые побежали наперегонки по щекам, а потом по подбородку, где встретились, слились в одну и упали на пол. – Я не знала наверняка. Я подозревала его. А еще подозревала, что, наверное, сошла с ума, думая такое.

От этой цифры у Кейт загорелись глаза. Дело и в самом деле было крупное. Самое громкое дело в стране. С оплатой, о которой большинство адвокатов могут только мечтать. Такое дело выпадает лишь раз в жизни. Такое, какое все мы стремимся заполучить, которое способно сделать нашу карьеру... Только дурак отказался бы от такого предложения. И как раз поэтому я и ответил «нет».

Наверное, в этом и заключается суть любви: ты не знаешь о ней, пока она не собьет тебя с ног и не заставит полностью пересмотреть все, во что ты верила до этого момента.

Что бы ни произошло, оно позади. И я поступлю так, как всегда поступаю с болью, — спрячу ее. Сложу произошедшее в мысленный архив, в дальнюю папку без имени. Туда, где прошлое не имеет власти надо мной.

Я давно поняла: если уйдешь первая, тебя никто не бросит. Хотя, если подумать, у меня никогда не было причин оставаться. Никто не вызывал у меня подобного желания.

Если не привязываться, терять нечего, нет риска причинить себе боль. Довольно надежно. Пока что.

Она не хрупкая, как цветок или бабочка, нет, Джун хрупкая, но как бомба.

На третьем этаже в окне развивается кружевная шторка, словно квартира похрапывает. Над головой проносится «вжух». Поднимаю голову, и как раз вовремя, чтобы увидеть пролетающего мимо аиста. В Эльзасе считается, что увидеть аиста — это на удачу, но огромная птица выглядит словно птеродактиль, и я невольно сильнее сжимаю руль, чтобы если попаду во временную петлю, хотя бы оказаться там с велосипедом.

Когда мне было лет десять, я сходила с ума по Франции, как мои ровесницы сходили с ума по парням из бойсбэндов. Я вешала плакаты с Эйфелевой башней и лавандовыми полями над кроватью, втайне от всех тренировалась произносить гортанное «р». Однако никто не мог бы предсказать, что я, разумный взрослый человек, больше не буду топтаться на месте и перееду на другой континент.

— Но… я думала, что Розмари вдова. Лайонел опускается на цветы, все еще сжимая мою руку, словно спасательный круг. — Она тоже так думала. Мы все так думали последние пятнадцать лет.

Статистически большинство смертей происходят дома. Это логично. Ты постоянно там, тебя окружают потенциально опасные предметы — перегретый тостер, свеча у занавески, хитрая лестница, бегающие под ногами питомцы, невидимый газ, электрический ток, торнадо… Продолжать можно вечно.

— Сэйди хорошо разбирается в смерти, — говорит Скарлетт, чтобы меня поддержать. — Она в убийствах специалист. — В убийствах?.. — дрожащим голосом переспрашивает Розмари. — Кто сказал, что это убийство? — Никто! Давайте не будем так говорить! — выпаливаю я, забывая, что на гостей вообще-то кричать не стоит.

Время и мое сердце останавливаются. Я опускаю камеру и моргаю, словно от этого картинка может измениться. По очереди члены моей группы оборачиваются. Птицы и сверчки смолкают — или, может, их заглушает шум крови, стучащей в висках. — Это он! — победно восклицает Кейко. — Тот самый мужчина! Я помню эти часы. Я говорила вам, что видела его. Я говорила, что он мертв!

Рэм вздохнул, представляя, как хватает Луку за этот палец, заламывает его вниз и вставляет в одно место. Вздохнул, потому что не будет он этого делать. Потому что предателя ждало куда более серьезное наказание.

Рэм повернулся к залетным спиной и пошел обратной дорогой. Сильной вибрацией в напряженных мышцах излучая смертельную угрозу. Пусть только попробует кто-то остановить его окриком «Эй!», тут же последуют команда. Курганских разорвут на части прямо на месте.