– Проклятая ищейка…мерзкий писака…ты… – Отвратительная крыса, – подсказал я ему. – Жирный бумагомаратель, – продолжал он, благодарный за подсказку. Когда он сделал паузу, чтобы перевести дух, я потребовал слова: – С чего такое красочное описание моей скромной персоны? – Так ты не считаешь, что зашел слишком далеко?

– Ты что, не доверяешь Гит? – язвительно спросил я. – Ей я доверяю, а вот тебе нет. Ты будешь утверждать, что даже не пытался ее поцеловать? Я почувствовал, как мочки ушей у меня покраснели. – Ну? – Роль обманутого мужа ты играешь на редкость убого.

– Да, папочка, ко мне вчера приходила дама. Ты хочешь рассказать мне о тычинках и пестиках? – Я прощаю тебя, сын мой, поскольку ты оставил глоток изысканного вина, дабы оросить мое иссохшее горло.

ВАРВАРСКОЕ УБИЙСТВО В ГОРОДЕ ЗАСТРЕЛЕНА МОЛОДАЯ ВОДИТЕЛЬНИЦА

Зои начинала убеждаться, что стоит в спальне мейнардского серийного убийцы. Ей нужно уходить отсюда. Она заталкивала одежду обратно, и тут ее внимание привлекло нечто другое. Черные прямоугольные контуры под кроватью. Обувная коробка. Трясущимися руками Зои вытащила коробку и подняла крышку…

Мужчина замешкался еще на секунду, и Майки начал интересоваться, нет ли у него причин мешкать. Не тот ли это человек, которого они ищут? Он повернул фонарик, луч высветил одежду водителя. Его рубашка была заляпана соусом барбекю или чем-то в этом роде. Майки сдвинул луч вверх, к лицу…

Ей хотелось, чтобы она могла вернуться в прошлое и сказать братику: теперь она понимает. Что наконец-то осознала, какой страшной бывает темнота. Потому что в настоящей темноте тебе остается лишь твое воображение.

Соотношение – штука деликатная. Слишком много формалина – и ее тело станет жестким, с ним будет не управиться. Слишком мало – и через несколько лет она начнет разлагаться. Он хотел провести с ней все свои дни до конца. Можно ли экономить на формалине? Что важнее – гибкость или лишние десять лет в его обществе?

Не знай Тейтум заранее, что женщина мертва, он решил бы, что она просто наслаждается солнечным днем. Подойдя ближе, агент увидел, что тело усажено в такую позу, будто женщина закрывает лицо руками.

Более 40 лет назад, 25 декабря 1983 года, вышел мой первый напечатанный в газете материал, который сделал предметом общественной дискуссии то, что было очевидно всем: в городе началась настоящая война подростковых группировок. 40 лет назад в Казани было опасно жить, но писать об этом было ещё опасней…

Листая страницы этой книги, вы ещё раз пройдёте с нами наш путь — прочувствуете противостояние каждого дня. Этот Город и мы вместе с ним стояли на линии Добра и Зла, а цена выбора подчас была ценой жизни...

Жить в Городе громадных торговых центров, универсиад и чемпионатов — это ещё не значит «убить Дракона»: ещё вчера в окошке автобуса я видел, как четверо били одного на остановке общественного транспорта — прохожие, как и 40 лет назад, равнодушно проходили мимо... Время бежит не по прямой, а по спирали — мы так или иначе возвращаемся в исходную точку, чтобы понять, с чего всё началось...

Я сразу отказался от двух красок — от белой и чёрной: я не пытаюсь объяснить, почему это случилось с нами. Мы прошли через это и стали сильнее, а Город переродился. В те годы мы были слишком молоды, чтобы жить страхом — первая боль и первый удар в лицо запоминаются надолго, но не навсегда...

На фоне мрачных декораций умирающей страны «победившего социализма» пацаны начали свою безжалостную «войну», поставив на кон своё будущее и свои жизни. Но они проиграли — время прошлось по ним катком. Построить «дворовый рай» на ненависти и насилии оказалось невозможным.

Когда я писал эту книгу, то вернулся в Город провисших подъездных дверей и исписанных стен подъездов — на свою «улицу разбитых фонарей». Где дети играли на заброшенных «стройках века», а в школах верили, что сбор металлолома и макулатуры изменит жизнь. Где за каждым забором с надписью «Вперёд к коммунизму!» возникала своя куча мусора. Где мало кто после восьми вечера выходил на улицу.

— Я мало что любил в этой жизни, — говорит он, — но я влюбился в тебя в ту минуту, как увидел, и буду любить тебя до последнего вздоха, будь то сегодня или через семьдесят лет.

Люк — мое солнце, моя луна, мой прилив, и я устала сопротивляться его притяжению.

— Джулиет, я буду ждать тебя вечно. Но если ты оставишь это решение на усмотрение других людей, мы никогда не будем вместе.

— Я подумал, что смогу спасти тебя, если приеду этим летом, но даже если кто-то открывает клетку, у тебя самой должно быть желание улететь, Джулс.

Интересно, как долго нужно о чем-то лгать всему миру, прежде чем самой в это поверить?

Я отдергиваю ладонь, но уже слишком поздно. Люк уже в моих венах, уже отравляет меня. Заставляет желать всего того, что неправильно, как он всегда и делал.

Я была торнадо, сотканным из тьмы и невезения.

— В этом не было ничего такого, — сказал он. Но это не было ничем. Это была самая приятная вещь, которую кто-либо когда-либо делал для меня. Может, это и была любовь. Может, любовь — это чистить снег с чьей-то машины, чтобы человек добрался домой в безопасности.

Так было всегда, верно? В этом вся она — бросается в мои объятия всякий раз, когда ей требуется утешение. И я тут же сдаюсь. Я всегда буду сдаваться.

— Я чертовски сильно любил тебя, — признался он. — И мне этого было достаточно.

Что бы ни случилось, ты всегда будешь единственной песней в моем сердце.

Я всегда говорил, что могу потеряться в этих глазах. И в моих снах я так и делал.

Можно было подумать, что свои неожиданные приказы Айси берет с потолка, на котором незримый персональный суфлер пишет подсказки, но на деле она больше опиралась на опыт: даже со звериным чутьем без необходимых навыков командовать фрегатом не получится.

Неделимость пары полыхнула очевидностью: им будет плохо порознь и хорошо вместе.

Обыденные хлопоты отвлекали Айси лишь отчасти, но не страх сгореть заживо заботил ее больше всего — она не представляла, как вернется к прежней жизни. К жизни без Ильвека. Единожды познав цельность, не станешь называть половину законченной.

Удача — вообще незаменимый компонент всего, что они делали. В прошлом Айси полагалась на технику. На интуицию. На знания, в конце концов. Сейчас — оставалась лишь удача.

Правда, в этой битве с собственным «я» Айси проигрывала с разгромным счетом — могла приводить сотни аргументов, почему ни за что и никогда не будет искать встречи с незнакомцем, но во сне сходила с ума от одного прикосновения и желала отдать всю себя, чтобы увидеть его лицо и вновь услышать его голос.

Так что военная служба казалась предпочтительней — помимо внешней эстетики и, можно сказать, романтики дальних миров, привлекала возможность проявить свои способности. К тому же Айси в глубине души жаждала ощутить настоящую опасность — рисковать в обыденной жизни не имело смысла, слишком неразумно. Или вообще неадекватно.

Я не хотела быть частью безжалостного мира, которому нечего было предложить, кроме безжизненных лиц, истекающих кровью из пулевых отверстий.

Мы здесь в заключении ровно как те бедные заложники. Заточены в этом доме, в этом удушающем предубеждении, что нас окружает.

И как нас будет впоследствии судить история?

Она, как и большинство иранцев, надеялась, что новая республика принесет всем справедливость и равенство, и пусть даже исламский стиль республики не был четко определен, многие скептически настроенные граждане проголосовали в ее пользу.

Принцы существуют, пока принцессы в них верят. Я хотел, чтобы в меня верили и ради этого был готов сразиться с сотней ее проблем, настоящих и вымышленных, побороть не только врагов, но и все страхи.

Прелесть подброшенной фишки всегда заключается в том, что пока та летит, вы уже знаете ответ на вопрос, который хотите получить, и не так важно при этом, какой стороной она приземлится.

— Ненавижу тебя, — выплюнула, надеясь, что слова заденут его за живое. — Осторожно, принцесса, — он нарочно выделил последнее слово. — Из ненависти рождаются самые сильные чувства.

О любви писали книги и снимали фильмы, ее воспевали как нечто прекрасное, светлое и способное подарить бабочек в животе. Моя любовь извивалась гадюкой прямо под ребрами, жалила, обжигая внутренности ядом, отравляла тело и разум, пока я билась в агонии.

Человеческие жизни ломаются ежедневно, при этом порой требуются годы саморазрушения, чтобы опуститься на дно и окончательно потерять себя. Но иногда простая нелепая случайность или одно спонтанное неверное решение запускают целую цепочку событий, способных обернуться крахом.

Жизнь состояла из постоянной борьбы за первенство – это началось еще до моего рождения и продолжалось по сей день. Чаще всего я проигрывал, уступал, мирился с обстоятельствами, позволял другим отбирать слишком много. Мне понадобилось около сотни хлестких пощечин, чтобы наконец прийти в себя и усвоить урок: не поимеешь ты – поимеют тебя.

Фотография была для меня всем. Не существовало ничего, что значило бы для меня больше, ничего, что делало бы меня хоть приблизительно такой счастливой, как момент, в который я понимала, что поймала идеальный снимок.

Мне нужно было просто услышать его смех, чтобы мне сразу стало легче.

— То, что мне пришлось распрощаться со своими пиджаками, и так достаточно новый имидж. Я же буду похож на косплеера, если оденусь во что-то подобное, — произнес он, кивая на куртку. В качестве эксперимента я накинула ее на него. — Ты будешь выглядеть в ней сексуально. Это заставило его умолкнуть.

Кто полюбит меня несмотря ни на что — ни на мое прошлое, ни на совершённые ошибки.

Мы — не то, что они о нас говорят, Сойер. Не позволяй себе поверить в это.

«И некому меня защитить», – подумала Кайсин. «Я тебя защищу», – прочла она в глазах Лю.

Все нутро горело. Пылало пламенем. Оно пожирало без остатка, искало выход. И только один поцелуй мог спасти его.