— Ты больше не считаешь меня достойным любви? — Наоборот. Тебе нужна та, кто сможет разделить с тобой эту боль или освободить тебя от нее.

Каждый имеет право на счастье. Люди были бы добрее, если бы их жизнь была наполнена любовью.

Тринадцать лет и два месяца – это много или мало, чтобы разбираться в государственных делах и править королевством? По законам того времени совершеннолетие наступало в тринадцать лет, то есть можно было и на троне сидеть, и семью заводить, и вообще считать себя взрослым и самостоятельным. Да, до поры до времени, пока юный монарх не оперится и не наберется опыта, нужен регент.

Это был поистине удивительный король, ни на кого не похожий: ни на гневливого, скорого на расправу папеньку Иоанна, ни на дедушку-подкаблучника Филиппа, ни на суетливого амбициозного прадеда Карла Валуа, и вообще ни на одного из предшествовавших французских монархов.

Что там случилось – никто до сих пор не знает, хотя версий существует по меньшей мере три. Версия первая: не смог по естественным причинам. Может, много выпил или голова болела. Ну, бывает, дело житейское. И вообще не катастрофа. Зачем же отсылать жену, если можно попробовать еще раз? Жизнь-то не заканчивается в первую брачную ночь…

Неугомонная мачеха взяла дело в свои руки. Не зря же говорят: хочешь, чтобы было сделано хорошо, – сделай это сам. Ни на Генриха Английского, ни на киллеров полагаться нельзя, надо самой действовать. Ну, действовала Бертрада совершенно по-женски, отравила Людовика, сыпанула ему яду.

Узнав, что королева прогуливается по лесу, немедленно туда направился и застал ее за сбором цветов. Заключив в объятия Анну, он посадил ее на лошадь, затем вскочил в седло сам и увез с собой королеву Франции, как простую пастушку

И снова в голове возникает каверзный вопрос: если бы Матильда Фризская не умерла родами и Генриху Первому не пришлось бы искать новую жену, какие имена носили бы знаменитые французские короли Филиппы от Первого до Шестого? А испанские монархи, среди которых тоже оказалось немало Филиппов? Поневоле начнешь задумываться о роли даже не личности, а случая в истории.

Что такое жизнь без высоких целей? Ответ был именно такой – еще одна ночь незапоминающихся бессонных мыслей.

Я была спокойна, потому что я умерла, и если что жило во мне – это моя тяжелая, мертвая, темно-красная страсть.

Когда люди рассуждают о «супружеских узах», то говорят, что нужно иметь много воли, чтобы порвать их, когда они делаются тяжелы. Да разве одни узы супружеские трудно порвать? Родительские еще труднее.

А я не люблю загадок и поэтому предпочитаю даже, когда люди лгут и притворяются, – тогда их можно разгадать. Ненавижу, когда они замрут в простоте, в холодной непроницаемой простоте – это несносно.

Вы не поверите, как иногда бывает тяжело от того, что человек не говорит. Пусть он лжет, во лжи можно доискаться правды, но когда перед вами молчаливая загадка – это несносно!

Девушка готовилась к тому, что придется править, отдавать приказы подданным и сражаться с советниками, ведь только так она сможет выиграть в обеих войнах: за себя и за королевство.

— ...Мы либо защищаемся, либо нападаем первые. Континенту пора объединиться, и лучше, если он объединится под нашей властью, чем под властью Эфлеи.

— ...Не дают свободы — это когда тебя насильно выдают замуж, держат взаперти или без спроса тискают такие, как ты. Просто потому, что мной удобно расплачиваться за союз. А вот у тебя есть свобода, только ты слишком слаб, чтобы ею воспользоваться.

Хотела ли Карленна сбежать из дома или лишь пыталась спасти себя от внутреннего разрушения? Нет. Единственное, чего она желала — отказать Данту Гарсу.

Роберт хотел могущества. Уважения. Любви. В идеале — трон Калледиона.

Человек на многое готов пойти ради собственной жизни. Даже пожертвовать королевством.

Я – Заговаривающая Смерть. Я не исцеляю. Я не лечу людей от их недугов. Я говорю со смертью. Шепчу ей то, что она хочет услышать.

Вот она, новая романтика, – восторженно подумал он, – я знал, что снова найду ее. Это поэзия техники, и фильм меня не обманул. То, что в книгах казалось мне сухим и сомнительным, здесь – прекрасная реальность

Портрет должен быть таким, чтобы можно было подумать, что человек на нем вот-вот моргнет, облизнет губы и скажет: «Вот и все».

Жизнь не такая, как в большинстве книг, и люди не такие, как в газетах

Такова была цена за главную роль: Скарлетт, а вместе с ней и Вивьен, появлялась практически в каждой сцене. Пока ее коллеги наслаждались короткими отпусками, Вивьен работала с утра понедельника до ночи субботы. Им с Ларри оставались лишь воскресенья.

Скарлетт О'Хара — девушка, которая нарушает все нормы приличия, не следует правилам и все равно привлекает. Ее нельзя не полюбить. Я непременно хочу сыграть эту роль.

Тут она всхлипнула, не в силах больше сдерживать слезы, и бросилась в его объятия. Он покрыл ее лицо поцелуями, превратившими печаль в страсть.

Я не такая, — подумала Вивьен, — я не собираюсь подсчитывать или взвешивать, кто из нас приносит бо́льшие жертвы. Мы оба артисты, и мы всегда знали, что наши профессии сочетать нелегко. А Ларри обожает театр не меньше меня.

Она много раз читала о том, как у кого-то разбивалось сердце, и каждый раз гадала, что это значит и каково такое испытать. Теперь, глядя на «Нормандию», увозившую Ларри от нее в США, она все поняла.

Даже если ее чувства к Ларри были чем-то большим, чем влечение, ее любовь была запретной, совершенно невозможной. И все же Вивьен не сомневалась, что нашла в нем родственную душу, единственного человека, с которым чувствовала себя полноценной. Их связывало нечто большее.

Тишину нарушал только чувственный шепот озера. Вскоре здесь зазвучит живая музыка, на веранде и вдоль всей пристани зажгутся гирлянды, а снаружи будут стоять уютные столики и стулья с видом на бескрайние леса.

«Теперь для меня Фредди — сексуальнее, чем кто угодно, даже если на этом ком-то исторический костюм, облегающая торс мокрая рубашка и он по уши влюблен. Фредди смотрит — и читает — Джейн Остин?»

«Безответная любовь — это плохо, но я знаю из ромкомов, что всегда станет еще хуже, если объект этой любви случайно поймет, что ты безнадежно в него влюблена».

«Откровенно говоря, если два человека с мозгами как у зубной щетки и проблемным характером могут найти свою любовь, то и у меня все еще есть надежда».

— Я не любитель говорить громких слов и вообще не смыслю в отношениях, но единственное, что я знаю точно — ты нужна мне.

С детства я насмотрелся на то, как можно утонуть в человеке и потерять себя. Я боялся к кому-то привязаться и открыть сердце. Но Рэйчел Дэниелс ураганом ворвалась в мою жизнь и перевернула ее с ног на голову.

Я никому и никогда не признавался в любви. Три слова, сводящие весь мир с ума, вызывали у меня лишь сарказм и непонимание. Как можно так безропотно падать в их плен? Посвящать песни или совершать безумные поступки?

— Ты и комфорт — несовместимы, Рэйч. Ты ураган, от которого хочется пострадать.

Ладно, наша дружба выглядит немного странной. Но вот вам один факт: дружить с Рэйчел равносильно прыжку с парашютом или покорению заветной волны. Она словно самый яркий луч солнца, пробивающийся сквозь штормовое небо.

Я знаю, что кроме Криса, парня, ворвавшегося в мою жизнь с растрепанными волосами, дьявольской улыбкой и настолько огромным сердцем, что порой я поражаюсь его силе, никто не сможет меня понять.

Сейчас определяющую роль в мире играют три цивилизации: русская, китайская и англо-саксонская. Их взаимодействие и соперничество насчитывают не одну сотню лет. При этом две первые за четыреста лет официальных межгосударственных отношений ни разу не вели между собой войн.

Обеспечив Поднебесной устойчивый рост экономики, социальную стабильность и достойную роль в мировом управлении, Компартия Китая поставила новую стратегическую задачу, на сей раз в духовной жизни: «Построить великую державу с сильной культурой и формировать современную цивилизацию китайской нации».

От Вашингтона и Пекина сейчас зависит их будущее – взаимодействие или конфронтация… Двусторонние отношения будут протекать по уже сложившемуся руслу холодной войны. В Пекине понимают, что «зима уже близко», но надо выиграть время для ослабления остаточной зависимости от Америки. Время работает на Китай и против Америки, утратившей долгосрочные цели.

Серьезная корректировка развития Поднебесной изначально была заложена в план «Китайская мечта». Си Цзиньпин стал кризис-менеджером, которому было необходимо в сжатые сроки перевести стрелки на современную магистраль развития.

Став руководителем самой большой нации мира и самой многочисленной коммунистической партии, Си Цзиньпин вышел также на позицию главного марксиста современности. Его вывод о создании Китаем новой модели развития человечества в форме «социализма с китайской спецификой» выходит за пределы выводов Маркса, Энгельса и Ленина.

Компартию Китая, а вместе с ней и всю Поднебесную, спасло не какое-то превосходство КПК в теории или практике над советскими товарищами. Катастрофу предотвратили волевые качества вождя по имени Дэн Сяопин, который продолжал присматривать за своими молодыми выдвиженцами «из-за ширмы». Как участник «Великого похода», он помнил, что «винтовка рождает власть».

Чуть погодя олень вырвался из зарослей на поляну, под дерево, на котором сидел Дэвид. Застыл на секунду, словно выбирал направление, и Дэвид впервые увидел его голову. При виде ее он не смог сдержать изумленного возгласа, потому что голова была не оленья, а маленькой белокурой девочки с темно-зелеными глазами.

– Ну, раз вы так считаете, – ответил он, просто чтобы порадовать гнома. – Ура! – завопил гном. – Мы отразили угрозу угнетения. Рабочих не удастся заковать в кандалы! – Ура! – в унисон закричали остальные гномы. – Нам нечего терять, кроме своих цепей! – Но у вас нет никаких цепей, – сказал Дэвид. – Это метафорические цепи, – объяснил первый гном и важно кивнул.

– Кто мог это сделать? – спросил он. – Мошенник, – ответил Лесник. – Скрюченный Человек в скрюченной шляпе. – Но зачем? – удивился Дэвид. – Почему он просто не убрал веревку? Разве этого не хватило бы? Прежде чем ответить, Лесник на минуту задумался. – Да, но это бы его так не позабавило. Вышла бы не такая хорошая история.

Вышедший из-за дома человек-волк пристально уставился на Дэвида, и его взор был так страшен, что мальчик стал смотреть на землю под ногами, на затылок Лесника – куда угодно, только не в эти глаза, одновременно знакомые и чужие.

Он отскочил от тела и повернулся к своему дереву. И прямо у него на глазах огромный проем в стволе исчез; дерево сжалось до своего первоначального размера, а кора словно бы затянула брешь, полностью скрыв проход в его собственный мир. Дерево стало просто одним из многих в этом лесу гигантских деревьев, едва ли отличимых одно от другого.