У каждого свое счастье, и мое – тихое. Оно здесь, в поцелуях: сначала на переполненном знойном стадионе, а после – на залитых вечерним солнцем улочках, в нашем дворе под высокой аркой и на диване, заваленном учебниками по сопромату и чипсами.

– Как-то скромненько ты погуляла в этот раз. – Хотел, чтобы я спустилась во двор на личном джете, как Тейлор Свифт? – Хотел, чтобы ты просто спустилась с небес на землю и была немного попроще, Настя, – нашелся Тарас.

Иногда нужно убежать далеко, чтобы найти того, кто побежит за тобой.

Подозрительного типа они заметили не сразу. Тот ничем не отличался от большинства базарного люда. Вначале он приблизился к Наталье почти вплотную, будто хотел внимательнее ее рассмотреть, затем отошел в сторону, но так, чтобы не терять Наталью из виду, потом приблизился еще раз…

- Значит, вы никогда не знали женщину по имени Зухра Мажитова? – Гуров недоверчиво усмехнулся. – Вот уж не подумал бы, что вы такая забывчивая… Что ж, коль вы и вправду забыли, то я вам напомню. Это – та самая женщина, которую вы приказали убить.

Гуров же между тем, ничего не говоря, подошел к женщине, молча и пристально на нее посмотрел, усмехнулся многозначительно и затем сделал то, чего ни сама женщина, ни Крячко никак не ожидали. Лев Иванович дотронулся до волос женщины, и в его руках оказался парик!

Выяснилось, что под наблюдением врачей-психиатров в данный момент находятся целых три изобретателя. Правда, женщины среди них не было ни одной, все трое – мужчины. Все они до недавнего времени пребывали в лечебнице в связи с обострением диагнозов. И вот один исчез бесследно прямо из больницы, можно сказать, из-под носа санитаров.

Николай подошел ближе и наклонился над телом. - Не прикасайся, - сказал Василий. – Мало ли что… Вдруг это душегубство… Оставишь свои отпечатки, потом доказывай, что это не ты ее погубил… Николай в испуге отпрянул.

Какое-то время было тихо, затем из овражка раздался женский крик. Да какой – громкий, испуганный, просто-таки душераздирающий! Василий и Николай мигом выскочили из своих укрытий и устремились на этот крик.

Мне пришлось улететь в другое по- лушарие, гореть на работе, томиться скорбью и барахтаться в чужеродности, чтобы понять: мое упорство на самом деле проистекает из маминой стойкости.

Связь, нами выкованная, имела в основе безмолвное обещание — выжить, о чем бы там ни вещала история, какую бы двойственную политику ни вели страны на других континентах, какие бы ни начинались войны.

Земля владеет мной вне зависимости от того, кем она сама оккупирована, ибо корни мои надежно вросли в нее, и кости моих предков хранятся в ней.

Прежние надежды вернуться домой трансформировались в мольбы об элементарных человеческих правах.

И землю, и все, что на ней построено и взра- щено, можно отнять; но никто не отнимет твоих зна- ний и успехов.

Да возможно ли, чтобы человек был не вправе ступить на свою собственную землю, посетить могилу жены, поесть плодов с деревьев, взлелеянных сорока поколениями его предков?

Он слегка наклонился, всматриваясь в лицо Ивана Федоровича, чтобы перед выстрелом (ствол револьвера он направил прямо в голову лежащего на земле судебного следователя) убедиться, что тот его слышит.

Шаги стихли. Теперь убийца стоял рядом. - Ну что, господин судебный следователь по особо важным делам? Кажется, именно так вас величают, - раздался негромкий глухой голос. Человек говорил спокойно, даже лениво, с заметной насмешкой. - Взяли вы меня?

Вдруг чернявый мужик в холщовой рубахе, нанковых штанах и, по случаю праздника, в наброшенном на плечи пиджаке, подвыпивший и слегка шатавшийся, ухватил Мотю под руки. Он поднял её с пола и, таща вниз, громогласно с вытаращенными глазами выговаривал кому-то невидимому: - Ну уж не-ет… Тела-то я никому не отдам!

У стены, в лужице алой еще не запекшейся крови, лежала Мотя. Её горло было перерезано; тело неподвижно, глаза закрыты - ни малейших признаков жизни. В воздухе стоял запах железа и гари, от ужаса застучала в висках кровь.

- Пожар! — донёсся крик откуда-то со стороны трактира. По двору побежал, замельтешил народ, будто вырвавшийся из ниоткуда. И, как водится, каждый необычный случай привлекает внимание обывателей: ибо пожар - событие далеко не рядовое, в котором всегда найдутся желающие поглазеть. Ведь огонь и вода, как известно, всегда приковывают взгляд.

Генриетта Павловна подняла голову и заметила в окне своей квартиры какую-то неясную фигуру, едва различимую на фоне тусклых всполохов. «А это, что еще за диковина такая?» — недовольно подумала хозяйка, отнюдь не предчувствуя приближения беды.

Дни тянулись за днями, недели за неделями… Она смотрела на бескрайний океан и чувствовала себя в ловушке, где единственное, чего ей хотелось, — чтобы всё наконец изменилось

Неведомая сила тянула Кохаку к Рури. Беззвёздное вечернее небо скрывало её покрасневшие щёки, по лицу текли капли дождя… Она улыбнулась, хотя внутри всё дрожало от смущения и чего-то гораздо более глубокого

Он отдаст свою жизнь и сделает что угодно, но не позволит причинить ей боль

Он отказывался смотреть ей в глаза, словно не мог подобрать нужные слова

Он застыл в замешательстве, одновременно боясь уронить её и ощущая, как быстро колотится сердце

Сколько их – женщин с синяками и разбитыми лицами, мертвых женщин, женщин в сумасшедших домах, все потому, что они возбудили желание в творце, в мужчине, который возжелал их тела, как лев – добычи. Который разорвал их, но не зубами и когтями, а своим взглядом и кистью. Мужчинам, творцам, все сходит с рук.

Может, он проткнул тебя ножом. Может, ты лежишь мертвая на том складе, и копы никогда тебя не найдут, потому что они все в финансовом квартале, выкапывают выживших из груды дымящихся обломков на площади в два акра.

Конечно, ты была красива, но с тобой всегда было что-то не так. Что-то подавленное, злое и жестокое, таилось прямо под поверхностью.

За его улыбкой может скрываться кто угодно. Даже настоящее чудовище.

Но я-то знала: ты создана не из глины, а из стекла. Чтобы освободиться, мы должны разбить тебя вдребезги.

Это уже не имело для нас большого значения, и потому я знала: ты не почувствуешь опасности во взгляде очередного мужчины. В очередной паре похотливых глаз. Но именно в них таится опасность, Уиллоу, потому что этот парень не просто смотрит, он ждет. И у него нож.

Я принялся шарить по книжным шкафам. Дневники нашлись, против ожидания, быстро. Они аккуратно стояли все вместе, дневники, наверное, лет за десять. Каждая тетрадь в шикарном переплете с замочком. Не сомневаясь ни секунды, я снял их с полки. Решил унести с собой и почитать. Замочки просто сломаю. Когда текущий круг завершится, все станет на место само собой, замки окажутся на своем месте.

При перезагрузке круга сцена, которой я стал свидетелем, сотрется из памяти ее участников… Никогда еще я не был так рад этому правилу дыры во времени. Мне претила мысль повторять эту дурно пахнущую стратегию еще несколько раз, вплоть до последнего круга и зафиксировать как окончательный вариант дня. Нет, так не пойдет, решительно подумал я. Надо придумать какой-то совершенно другой способ.

Убийство повторилось, хотя весь мой предыдущий опыт говорил, что такое невозможно. Конечно, прежде в период действия дыры столь драматических событий, как убийство, не случалось. Я ступил на неизведанную территорию. Вполне естественно, что расхождения, ставшие результатом моих же действий, стали для меня неожиданностью. Вот что я имею в виду, говоря о сложном законе причинно-следственных связей.

Как они дошли до убийства, какие мотивы ими двигали, я не знал. Непохоже, что у них было намерение убить деда, возможно, в процессе разговора, когда они начали его убеждать принять решение в их пользу, произошла какая-то эмоциональная вспышка. Поэтому если я буду внимательно следить за тем, чтобы они не подходили к старому дому, дед должен пережить этот день. У меня была такая уверенность.

Единственный, кто способен намеренно отклоняться от предопределенного во время действия дыры повторяющегося сценария, – это я сам. Потому что только я знаю о феномене повторения и понимаю, как он работает. Иными словами, если на втором круге вдруг случилось нечто такое, чего не было в оригинале, значит, это я в чем-то виноват. По-другому не объяснишь. Тогда получается, что убийца деда – я.

В оригинальной версии дня никаких ужасных событий и этого убийства не произошло. Это неоспоримый факт. Как же на втором круге, который в принципе должен повторять оригинальный, могло произойти такое непредвиденное событие? Это невозможно. Такого не могло быть. И тем не менее это случилось. Свидетельство тому у меня перед глазами. Дед мертв, в этом не может быть сомнений. Что же происходит?

Теперь я понимаю: надо примириться с тем фактом, что психическая болезнь — это пожизненно. Она всегда будет с нами. Нам надо найти способ жить с ней, принимать ее и друг друга. Признавать, что все мы люди и все страдаем. Когда мы принимаем это, мы лишаем психические заболевания покрова тайны и отбираем у них возможность рвать нас на части.

Святые, как нам было известно, это достойные люди, теперь уже умершие, с чудесными именами вроде Линус, Клетус, Клемент, Сикст, Корнелий или Киприан. Они умели с радостью принимать страдания, приобщаясь тем самым к смерти и воскрешению Иисуса, — так нам объясняли сестры. Страдания — это хорошо, говорили они. Когда мы страдаем, мы идем с Христом.

— Что за... что за ерунда? — его слова сбивались, дыхание становилось всё тяжелее. Он хватался за горло, но ничего не мог сделать. Я вышел из машины, наблюдая, как его лицо теряет осмысленное выражение. Через несколько минут он замер, и я понял, что он больше не дышит.

Мы передавали им одежду для побегов, они устанавливали контакты с Дахау. Мы снабжали их бумагами, они передавали наши письма в концлагеря. Мы стали единым движением сопротивления. Но ни один из них так и не узнал, что АННФ появился потому, что так решил я.

Особенно меня поразил отчёт о Владиславе Каролевской. Её шесть раз оперировали, вводили сульфаниламид, исследовали кости, мышцы и нервы. Её тело стало полем для экспериментов, а её жизнь — инструментом в руках врачей, которые, казалось, забыли о клятве Гиппократа. В отчёте холодно констатировалось, что она «выжила, несмотря на тяжёлые повреждения».

Она взмахнула кнутом, и тонкий кожаный хвост прошёлся по спине женщины, оставляя багровую полоску на серой ткани. Несчастная вскрикнула, но не двинулась с места. Она знала: шаг в сторону — смерть.

Менгеле повернулся ко мне: — Вам интересно увидеть операцию? Сегодня у нас как раз есть подходящая пара. Я понял, что это приглашение — проверка, но мой положительный ответ приведёт меня еще дальше в этот белый, стерильный кошмар.

Удар был быстрым, но я успел уклониться. Я не хотел драться, но знал, что если упаду, то уже не встану. Фриц бросился на меня снова, но я, используя ловкость, которую развил, выживая на улицах, поймал его руку и резко дернул на себя. Фриц упал на пол, его друзья замерли в нерешительности.

В этой стране есть все. Самые разные вещи. Но только надежды нет

Никто от тебя ничего не ждёт, посмотри уже правде в глаза!

Смех посторонних людей – в некотором роде проявление насилия.

Видеть реальность — значит отказаться от ожиданий, от предвзятости, не выдавать желаемое за действительное, видеть все как есть.