Утром ее разбудил солнечный свет. Он лился сквозь занавеску и окрашивал комнату в волшебный голубоватый оттенок. Ирис от души потянулась, чувствуя покой и умиротворение. И тут ей выстрелили в голову.

Но тут ей словно ударили под дых. В толпе мелькнули широкие плечи Бугая Барта и загорелая лысина Карася Клода, приспешников гангстера Картавого Рикардо. А вон и сам Рик, в полосатом костюме и белой шляпе, шныряет черными глазками, поглаживает усишки. Он явился по ее душу! Нашел все-таки!

— На принцесс потянуло, Клим? А ты знал, что чаще всего они сами превращаются в драконов? Разобьешь ей сердце, и она выжжет твое.

Люди, отвечающие за свои слова, заслуживают уважения.

— Если тебе нравится жалкое одиночество, продолжай в том же духе. Не давай никому шанса, суди по шелухе, осуждай за фантики. Придумывай вместо того, чтобы узнавать. Жалей себя и убеждай, что вокруг одни монстры, вместо того, чтобы отрастить уже настоящие клыки, а не мармеладные. Удачи, она пригодится.

— Я хочу уйти сейчас, — отвечаю строго, хотя сама даже пальцем пошевелить не могу. — Сейчас я тебя не отпускаю, эта поправка действует только через полчаса. — Ты — диктатор. — Спасибо. — Это не комплимент. — Разве?

С недавних пор черный — мой любимый цвет, в нем комфортно и достаточно спокойно, ведь в черном мире можно спрятаться, только приняв его правила.

Все хотят быть спасенными, но проблема в том, что так бывает только в фантазиях, в жизни же все совершенно иначе. Монстры остаются монстрами, кобели — кобелями, и никто… никто никого не спасает, потому что чужие проблемы всем до лампочки.

Его объятия — ее личное убежище, где было тепло и спокойно, где она чувствовала себя защищенной ото всех внешних невзгод

В наших отношениях было много недомолвок. Теперь все иначе. Ты узнаешь обо мне все. Больше никаких тайн.

Она знала, что должна похоронить свою прежнюю жизнь, должна прекратить тонуть в прошлом и постоянной жалости к себе. Теперь она не одинока и могла расцвести, как однажды расцветут земли Риналии.

Впервые в жизни она была по-настоящему свободна, поднимаясь все выше и выше, только чтобы резко рвануть вниз. Ничего прекраснее с ней еще не случалось!

Я испытываю непреодолимое желание находиться рядом с ней, касаться ее, но любовь ли это? Не знаю.

Хотел бы я, чтобы ты увидела себя моими глазами. Увидела, что даже самая яркая луна меркнет рядом с твоей аурой и желанием свободы.

Она чувствовала неловкость и растерянность, ощущая, как сводит внутренности. Если подобное чувство романтики описывали, как «порхают бабочки», то в ней сейчас был целый ковер из дохлых мотыльков.

Любовь… Если любовь действительно существовала, то почему бы ей не быть такой, как в написанных легкой рукой книгах? Создающей, несущей свет и тепло, дарующей уверенность в завтрашнем дне?

Ради тебя я подарю вечность каждому дорогому тебе человеку. Ты не потеряешь никого, а я не потеряю тебя.

Под беснующимися порывами ветра огненным ореолом развевались волосы, прозрачные глаза горели в темноте светло-голубым сиянием. Проклятое божество, спустившееся, чтобы уничтожить мир.

И была в его голосе та решительность, с которой идут сворачивать горы, с которой генерал ведет в последний бой свою армию. С которой дают брачные обеты, связывая навсегда жизни.

Год за годом он рассказывал ей, какая она невероятная, как идет ей когда-то любимый цвет. Год за годом он выкорчевывал нелюбовь к собственной внешности, вырывал ядовитые сорняки неуверенности. И Тсера полюбила.

В любви есть сила, и самая чистая, самая искренняя любовь может бросить вызов любым трудностям.

Мою волю нельзя было недооценивать, и я не собиралась сдаваться без боя.

С другими я могла притворяться, что меня ничто не трогает, что я защищена шипами, клыками и когтями, но от него мне было не скрыться.

Если он был солнцем, то она была луной. Сильной, темной и временами властной. Она никогда не покидала его, а он ее, словно они танцевали друг вокруг друга целую вечность.

Ты — любовь всей моей жизни, Самкиэль. Ты — все для меня, и я не всегда могу выразить это красивыми словами, но я могу показывать тебе это каждый день

Я знала одно — мир исчезал, когда мы были вместе, и ради Самкиэля я была готова уничтожить что угодно и кого угодно.

Я готов сокрушить все миры, пересечь все небеса и моря в погоне за ее светом. И я никогда не остановлюсь.

Доброта не предоставляется даром. Рано или поздно за нее приходится расплачиваться.

В каждом из нас таится тьма, и отчаянное стремление выжить порой обнажает самые жестокие стороны человеческой души.

Любовь способна принести больше тьмы, чем мы можем себе представить. Они впускают тьму, сжигают дотла миры, рушат империи — все ради спасения дорогих им людей.

Я готов сокрушить все миры, пересечь все небеса и моря в погоне за ее светом.

Я бы пошла за твоей тьмой сквозь небеса и моря.

Сэми с трудом могла говорить. Но понимала, что просто обязана открыть правду младшей сестре. «Мама убила Кэти, — выдавила из себя Сэми. — И они сожгли тело на заднем дворе». Они с Тори проговорили почти до рассвета. Их разговор напоминал страшную игру в «угадайку»: что творилось в их доме раньше и что творится сейчас. Они то плакали, то приходили в ярость. То отчаянно сожалели.

Когда Шелли говорила Шейну ударить Кэти или пнуть ее ногой, он бил и пинал. Ему это не нравилось, но он выполнял приказания, потому что знал — в противном случае Шелли возьмется за него. Если он не делал того, что она говорила, его вываливали в грязи, голым прикручивали скотчем к батарее или заставляли спать на цементном полу без одеяла и без одежды.

Шелли начала отнимать у Кэти ее вещи — та «плохо себя вела и должна была обходиться меньшим». Потом отобрала одежду, оставив лишь одни трусики, лифчик и халат. Вскоре Кэти исполняла свои обязанности по дому голой. Она должна была просить позволения сходить в туалет. Не могла мыться без разрешения Шелли. В конце концов ее мытье свелось к тому, что она поливалась за домом из шланга.

Насилие шло по возрастающей. Однажды Шелли напала на Кэти всерьез — вытащила ее за волосы из кухонной двери и поволокла вверх по холму за домом. Хотя Шелли была на тот момент беременна, и Кэти превосходила ее габаритами, последняя не оказывала никакого сопротивления. Потом Шелли свалила Кэти на землю и начала бить ногами в живот. Кэти покатилась вниз по холму.

Однажды, спустившись вниз, Никки увидела, что Шелли прижимает подушку к личику младшей дочери. Позднее она вспоминала, как сама думала, что мать душит ее подушкой. «Она что, делала это со всеми нами?»

Трудно было даже представить, что Шелли выкинет в следующий раз. Она была непредсказуемой. Могла прятать злобу под внешней заботой. Например, вызывалась помочь с мытьем посуды, но в результате выбрасывала грязные тарелки, кастрюли и даже сковородки в мусорный бак. Ей нравилось изображать перед взрослыми славную, заботливую девочку, но длилось это недолго.

Мы вас не знаем, у нас тут тихо, спокойно, все идет своим чередом. Вдруг от вас начнутся неприятности?

Я-де слишком молод, со мной и поговорить не о чем. А вот вы… Седой, матерый, уверенный в себе. Весь в шрамах – даже об этом откуда-то знает?

-Алексей Николаевич, родина требует от вас жертвы. -Лечь в постель с Шарлоттой Карловной? -Именно так

Госпожа Радус-Зенькович совсем не… фурсетка? Не фурсетка, какой кажется. Она бывшая любовница самого принца Ольденбургского!

Обожаю эту плебейскую еду. Я же не сразу стала госпожой Радус-Зенькович. И помню прежнюю свою жизнь

Силу уважают все, тем более мы, горцы. Нет, не обиделись

Несмотря на неопределенный ответ Лестера, я спокойно выдохнула. Отвернувшись к окну, прикрыла глаза и старалась не надумывать лишнего. Если никто ничего не знает — почему-то всегда становится легче. Это как после долгих размышлений над сложными задачками спросить у друга, знает ли он ответы на тест, который вы пишете, и услышать в ответ: «Нет». Незнание сближает, пусть и немного диким способом.

— Я не хочу верить в то, что это делает человек, — сказала я, потому что мужчина молчал, — это не похоже на человека, но глупо сваливать всё на животное! Я никогда не слышала, чтобы к кому‑то в дом пробирался кто‑то страшнее белки, а здесь чёртов хищник! — Это не человек, — уверенно кивнул головой Лестер, — я уже говорил. Просто для вас это звучит так, будто я насмотрелся тупых ужастиков.

По всему ряду пахло лесной хвоей; я принюхалась, осознав, что это от Норта — фамилия у него очень соответствует этим местам. И этому запаху. Мужчина сидел совсем рядом, его колени почти касались моих, но ростом я была ему по плечи. Мне стало интересно, от кого ему достались такие гены. — Я не подслушиваю чужие разговоры, — вдруг сказал он без улыбки, — просто иногда люди шепчут громче, чем кричат.

— Я коренной индеец, думал, по мне видно, — сообщил тот, присаживаясь рядом с нами, а его серебряные браслеты вновь лязгнули по столу, — поэтому мне не знать такого – грех, как говорил отец. И что, вы думаете, мистера Гловера съел вендиго? Почему-то именно из уст Элиаса идея прозвучала до ужаса глупо и нелепо, будто мы — сборище детсадовцев, начитавшихся «Баек из склепа».

— Не паникуй, — предостерег меня Лестер, — ничего хорошего не выйдет. — Ты не ответил на мой вопрос, — я продолжила доставать его, когда мы вышли в коридор и направились к выходу из корпуса, — почему ты уверен, что не будешь следующим? — Я не говорил, что не буду следующим, — наконец-то сказал Норт, остановившись на тёмной улице напротив меня, — вы ещё наивные дети.

— Думал, взрослые люди таким уже не занимаются, — подколол он. — Мы занимаемся, вся наша жизнь — такой себе триллер... — цокнула подруга, глядя на новенького. Я ухмыльнулась, но была безумно рада, что Элиас Остин сам попал к нам в руки, как рыбка на крючок. Да и в целом — выглядел он приятно, в опрятной одежде – белой водолазке под курткой и в серых джинсах. Самый обычный парень.