После выхода книги в свет почти каждый день со мной стали связываться самые разные люди. Все они рассказывали мне, как начали медитировать, и их жизнь улучшилась.

Будучи судебным медиком, я никогда не считал мою профессию чем-то священным. Наоборот, с первого своего рабочего дня я всегда чувствовал тяжелую ношу на своих плечах.

Что делает судмедэксперт? Вероятно, большинство из нас знают эти шесть слов: «Заставить говорить мертвых, обеспечить права живых».

Существует древняя и загадочная профессия. Своими руками люди этой профессии прикасаются к вещам, к которым другие не захотят прикасаться.

Я все время думал о намерениях Лао Чжао, когда тот написал иероглиф «рот». Бывает так, что, когда слишком много думаешь о чем-нибудь, упускаешь из виду самое главное.

У меня защипало в носу, и внезапно в моей душе возникло удивительное ощущение. Я почувствовал, что лежащий на столе Лао Чжао словно приглашает нас к тому, чтобы мы препарировали его и прислушались к его рассказу.

Судебная медицина — специфическая профессия. Нам постоянно приходится бывать в местах, где произошла смерть, мы привыкли к ее виду, а потому глубже осознаём мимолетность жизни.

— Гуань Юй… ты должен кое-что узнать обо мне. — Не разбивай мне сердце и не говори, что у тебя есть муж. — Нет, мужа нет. Но я мертва. — Главное, что не замужем. Всё остальное можно исправить. Я не был жив всё это время. И буду ждать тебя две тысячи лет, если придётся.

— Огонь? — перед глазами запрыгали картинки страшных пепелищ. — Каждый мужчина Чжоу в деревне ковал лезвие этого гуань дао. От каждого удара закалялась сталь. Люди закаляются так же. Запомни, А-Ю, любое горе сделает тебя сильнее. Нет жизни без черной полосы. Перешагивай её, двигайся вперёд, храни огонь сердца, и душа твоя станет острее любого клинка.

— Со слов матери Хэй Лю, ты тоже была бы бродяжкой, не обладая парой яхт, пентхаусов и личных боингов. — Не переводи тему, что ты знаешь про узел и Хэй Лю? Боги! Недавно я допрашивала стенку, а сейчас беру показания у сверчка!

— Иероглиф со значением «коза»? — перевел тему Лян Фан, пока мы ехали в сторону деревни. — Оторванная руки и… демон? Всё это было? — Ты видел гадов. Скажешь еще, что это не демон, тогда кто? — Просто… не могу поверить, что мне придётся надеть наручники на демона. Они что, из криптонита должны быть?

— Нет оружия, которое стреляет деревом из земли. Ты сама так сказала. — Против каждого дерева найдется какой-нибудь куст! — храбрилась я, понимая, что переигрываю. — Знаешь, Лян Фан, если небо одарило род Чжоу проклятьями, значит, они станут моим оружием против темной силы. Осталось только определить мотив – кому и зачем была выгодна смерть Хэй Лю?

— Мой брат был уверен, что у вас на небе всё под контролем. Вы стоите тут, высеченные в камне, высотой с чжан, и продолжаете молчать. Люди – букашки для вас. А чем вы лучше, если не помогаете?! Куски молчаливого камня! Никакой от вас пользы! Людей протыкают деревом… это не то, что сможет расследовать полиция смертных. Я это понимаю, но не Лян Фан. В поле с ним что-то случилось…

Мифы, истории о великих предках и сюжеты из частной жизни это не изолированные категории, не следующие друга за другом фазы, а грани единого спектра, которые позволяют ходу истории идти не прерывным потоком.

– Кажется, у меня уже вместо крови по венам кофе течет. – Но ты пока не побила мой рекорд. Помню, во время слежки как-то выхлебал десять чашек за ночь. Спасибо напарнику, который вовремя заметил, что надо бы притормозить. – Вот это да! Много ночей вели наблюдение? – Ага. Три ночи выслеживали мага-серийника. Он убивал людей на улицах в алфавитном порядке.

— Понимаю, если тебе нужно время, чтобы все обдумать... Максим так и не успел договорить. Взявшись за воротник его рубахи, я подтянула его к себе и поцеловала. Это был необычайно нежный и сладкий поцелуй в окружении пролетающих мимо звезд. Время, казалось, замедлило свой ход. Возможно, в тот момент мне все же удалось мягко коснуться понимания вечности.

— Знаешь, если бы я тебя не знала, то посчитала бы затесавшимся к инспекторам культистом. — Смотрю, ты невысокого обо мне мнения. Ладно, на самом деле я понимаю, откуда такие мыслишки. Первый напарник имел весьма экстравагантные методы работы, которыми заразил и меня. Тем не менее они не раз доказывали свою эффективность. Порой не поймать преступника, если следовать лишь установленному порядку.

— Моя жизнь и вправду может стать лучше? — Станет. Непременно! — заверила я. — Что бы ты хотел сделать в первую очередь, оказавшись на свободе? На секунду мне показалось, что в глазах Жени промелькнула надежда. Он смущенно отвернулся и тихо ответил: — Я бы хотел выйти на улицу и подышать свежим воздухом. Ну... И съесть большое мороженое.

На пробковой доске висела карта, на которой обозначались несколько мест красными булавками. — Зацепки по расследованию? — робко спросила я. Напарник закатил глаза и сухо ответил: — Нет, думаю, откуда лучше сегодня заказать обед. От неожиданности я потеряла дар речи. Это шутка такая? Еще раз бросив взгляд на карту, я поняла, что на ней были отмечены столовка неподалеку и парочка пиццерий.

Я радостно кружилась меж звездочек, представляя себя одной из них. Мой детский мозг не вникал в глубинный смысл, вложенный создателем комнаты, но вот слова отца запомнила хорошо. Папа сказал: «Люди так похожи на звезды. Каждый человек неповторим и несет свет на пути к вечности. Когда наступит мое время, не грусти, а продолжай сиять, как и сейчас».

Лишь самые отчаянные и любопытные решались отправиться в глухой лес на поиски заветного цветка. Говорили, что он растет там, где не слышно петушиного крика, — на могилах, болотах и перекрестках лесных троп. Зацветает он ровно в полночь и всего на миг. Цветок папоротника мерцает малиновым светом, а жар от него такой, что голыми руками к нему не прикоснешься.

Снаружи такие «вампиры» ничем не отличались от самых обычных тыкв и арбузов. Признаком превращения считали каплю крови, неожиданно выступившую на кожуре. Плод, ставший нечистым, по ночам начинал дрожать, издавать странные звуки и кататься по полу. Считалось, что такие тыквы и арбузы могут вредить людям и скоту, бродя по домам и конюшням.

Лаванду окружает множество поверий и легенд. В средневековой Франции ее включали в состав так называемого «уксуса четырех воров» — ароматической настойки на травах, которой, по преданию, марсельские расхитители могил защищались от чумы. А в эпоху Тюдоров незамужние девушки выпивали перед сном чашку лавандового чая, надеясь увидеть во сне будущего мужа.

Это была такая любовь, которая могла заставить расцвести умирающий цветок. Она могла зажечь сырую спичку. Она могла собрать кусочки разбитого сердца и склеить их воедино, словно творя прекрасное, трагичное произведение искусства.

Я воспользовался возможностью обхватить ее взглядом, впитать в себя нотку уязвимости, клубившуюся в ее зеленых глазах. Я уцепился за это, собирая ее рассыпанные кусочки, как хлебные крошки, чтобы однажды вновь отыскать дорогу к ней. На всякий случай. На случай, если я ее потеряю.

— Я… Я не знала, что ты чувствуешь такое. Я думала, ты меня ненавидишь. — Ненавижу? — Я замотал головой, наклоняясь к ней. — Я никогда не ненавидел тебя. Я ненавидел тот факт, что ты ушла. Ненавидел, что ты не дала нам и шанса.

— Ты понятия не имеешь, через что я прошел. — Может, и нет. Но один мудрый человек однажды сказал мне: «Твое прошлое — это то, что случилось с тобой. Оно не определяет тебя».

— Наверное… Наверное я мыслями унеслась на шесть лет назад, когда ты был моим лучшим другом, а еще — единственным плечом, на котором мне хотелось плакать. Я знаю, что все запуталось, и мы уже не те, что прежде, но… — я помолчала, выискивая на его лице какую-то реакцию, но он был нечитаем. — Ноа… Я просто подумала, что, может, тебе нужен друг.

Как может двум людям быть так легко любить друг друга? А где же боль и разбитое сердце? Где драматичные хлопанья дверями и пылкие слова? Как же у них это получается так… просто?

Я не знаю, что ими двигало, но я по- няла: человечность способна прорасти в самых не- ожиданных формах, на любых языках, даже в самых бесчеловечных уголках мира.

Я поехала в Палестину, чтобы получить развод, но уехала оттуда с чувством собственной значимости как женщины. Женщины, способной на равных говорить с миром, которая мо- жет любить и быть любимой, которая понимает, что бескрайний мир природы прекраснее всего создан- ного человеком.

Эксперты в газетах и на телевидении говорили о наращивании военной мощи Соединенных Штатов в Саудовской Аравии, но я не воспринимала войну как нечто реальное. Я всегда думала, что она где-то там, в «зонах боевых действий», далеко в пусты- не или за оранжевыми буйками, покачивающимися в океане, за которые обычным людям запрещено за- плывать.

Но теперь я знаю, что переезды с места на место — это всего лишь то, что приходится делать изгнанни- кам. Какова бы ни была причина, земля под нашими ногами никогда не бывает твердой.

Быть нормальной — это не делать то же, что и остальные. Ты сама создаешь свою нормальность.

Когда речь идет о твоем выживании, сгодятся даже нечестные методы. Ты можешь жульничать и лгать, грязно сражаться. Все, что угодно, лишь бы остаться в живых.

Крячко, не снижая скорости, вынесся с моста на набережную и, сделав несколько резких поворотов, растворился в лабиринте промзонных проездов. Тишина в салоне, нарушаемая лишь рваным дыханием и гулом двигателя, казалась оглушительной.

«Лада» влетела на мост, проскочив между конусами, едва не задев один из них крылом. Сзади раздался скрежет и гулкий удар – «Ленд Крузер», не успев скорректировать траекторию, врезался в бетонное ограждение. В зеркале заднего вида на секунду замер хаос из разлетающихся пластиковых осколков и искр.

- Позавчера, в двадцать три ноль-ноль, произошло частичное обрушение конструкции на этапе финишной отделки. Панель перекрытия между третьим и четвертым этажом в блоке «А». Площадь примерно двести квадратов. Жертв, по первым сообщениям, нет.

Тишина. Она была абсолютной, завершенной, как в саркофаге. Лишь слабая, затухающая вибрация от шагов удаляющегося убийцы, волочащего труп, на мгновение нарушила ее, чтобы затем снова воцариться в кабинете, где на столе под светом лампы лежали безупречно подписанные акты…

Эти шаги знали, куда идут. Они не сбивались с пути, не замедлялись у других дверей. Они направлялись прямо к его кабинету. Прямо к нему.

Паника, черная и липкая, сжимала горло, подступая к глазам. Он чувствовал себя загнанным зверем в клетке собственного кабинета. Мысли метались, пытаясь найти выход там, где его не было. Бежать? Куда? Звонить в полицию? И что сказать? «Меня хотят убить, потому что я соучастник в хищении средств на строительстве технопарка «Енисей»?»

— Если бы не она, мы бы тут в муках передохли от Яниной стряпни, — криво усмехнулся Лем. — Представьте сцену: в незапертой квартире находят десяток скорченных трупов. Менты начинают разбираться и выясняют, что у нас общее… горе. Журналисты, захлебываясь, пишут о красивом групповом самоубийстве. А мы просто поели Яночкиного борща.

Ей легче было сохранять самообладание, когда она надевала то, что Вета никогда бы не надела. Люди не узнавали ее на улицах и не тыкали в нее пальцем. А еще черный цвет было легко оправдывать трауром. Все, кто ее знал, считали, что она хороший человек. Скорбит по сестре. Почему-то для многих мерилом доброты была степень боли, которую человек способен испытать.