– Похоже, хакеры целились в файлы, помеченные как N…sis. Что это означает? – Всего лишь мое сокращение от Neanderthalensis. Эти файлы содержат сравнение генных последовательностей неандертальцев с их аналогами у современного человека, выделяя те гены, которые мы получили от нашего далекого предка. Почти все мы несем в себе небольшой процент генов неандертальцев.

– Кто только не спускается сюда! Художники, любители острых ощущений, грибники… Пару лет назад катафлики – полицейские, патрулирующие подземелья – нашли здесь что-то вроде огромного кинозала с большим экраном, автоматом для поп-корна и вытесанными из камня сиденьями. На следующий день все это исчезло. На полу осталась лишь надпись – «Не пытайтесь найти нас». Это подземный мир Парижа.

Юные годы Сейхан прошли в трущобах Бангкока и на задворках Пномпеня. Типичная полудикая обитательница улиц, именно тогда она и обрела простейшие навыки своей будущей профессии. Искусство выживания на улицах требовало постоянной бдительности, хитрости и жестокости. Когда бывшие наниматели нашли ее и забрали с улицы, переход в статус наемного убийцы прошел для нее абсолютно безболезненно.

Мне бы очень хотелось, чтобы мы задавали сами себе только два вопроса, но повторяли бы их каждый день, все время, пока не разгада- ем тайну: что мы вообще здесь делаем?

– Я не притворялась, – наконец произношу я. – Хорошо. Я рад. Золотистая трава колышется, гнется. – Каждый заслуживает собственного места.

За годы работы детективом – и особенно в «Прожекторе» – я много узнала о витках насилия в семьях. Но витки молчания могут быть не менее опасны.

– Рад, что ты вернулась. Даже если ненадолго. В такое время, когда мир слетает с катушек, здорово иметь рядом друзей.

Меня всегда тянуло к детям с историей, похожей на мою. Будто мы были неким клубом с тайным, непроизносимым паролем.

Я думаю о семье девушки, потерявшей голову от тревоги и ужаса. Думаю о том, насколько одинокой и брошенной чувствовала себя Кэмерон. Отчаявшейся. Оторванной. Как печаль и стыд из чувства становятся болезнью, жутким раком, который крутится вокруг мира, забирая жизни в скрытном бесконечном цикле.

Если задуматься, большинство из нас не имеют большого выбора в том, кем мы станем, кого полюбим или какое место на Земле выберет нас, станет нашим домом. Мы можем только идти, когда нас зовут, и молиться, что нас всё еще признают.

Самым неприятным моментом этих ужасных пяти дней, — вспоминала Корри, — стал отъезд королевской семьи: королева Вильгельмина уплыла в Англию, а кронпринцесса Юлиана — в Канаду. Тогда мы окончательно осознали, что наше дело безнадежно. Я не такой уж сентиментальный человек, но услышав о том, что королевская семья покидает страну, мое сердце дрогнуло, и я заплакала.

Шли дни, и тен Бомы заметили, что Отто не похож на предыдущих немецких подмастерьев. Началось все с тонкой критики голландского народа и их производств, за которой последовало такое его заявление: «Мир еще узнает, на что способны немцы». Вскоре после этого Отто заявил Корри, что Ветхий Завет есть не что иное, как еврейская «Книга лжи».

Красивый и широкоплечий, в безукоризненной немецкой форме, он напоминал выточенную из мрамора статую, а прямая осанка и невозмутимое выражение лица не оставляли сомнений в том, что перед собеседником образцовый офицер СС. При этом он был не просто тюремным военным следователем: он был судьей, который здесь и сейчас единолично определял судьбу Корри.

Его звали Вукашин. Мы не знаем точно его фамилии, но это неважно. Он — Вука- шин Ясеновацкий. В 1998 году он был причислен Сербской пра- вославной церковью к лику новомучеников, а через два года — внесен в святцы Русской православной церкви. Мы не знаем точно, как проходила его жизнь в Ясеноваце, но это неважно. Одного пребывания в этом лагере было бы до- статочно, чтобы считаться мучеником.

Он был Стефаном, последним правившим деспотом из рода Бранковичей. Правившим меньше года, а после многие годы ски- тавшимся на чужбине. Она была Ангелиной, его женой, его сердцем, его глазами. «Она ничуть не смущалась слепотой его, но очень его люби- ла», — сказано в ее житии.

Тогда возвысит свой голос Саккудийская обитель. Эти отре- шившиеся от мира аскеты, знатоки философии и составители пес- нопений, громогласно запротестуют. Они осудят и императора за незаконный брак, равный прелюбодеянию, и патриарха — за его молчание.

Иероним переживет падение Рима всего на десять лет. Еще столетие продлится угасание бывшего «центра вселен- ной». На развалинах будут обучать риторике и грамматике, среди опустевших театров и библиотек — звучать стихи Вергилия и Го- рация, но все реже и тише. В 524 году будет казнен римский философ и богослов Боэ- ций — которого назовут «последним римлянином».

Один был здоров и крепок; другой — изнуряем приступами болезни. Один был с Христом с самого начала Его проповеди. Другой никогда не видел Христа воочию. Наконец, один большую часть своего служения проповедовал среди иудеев; другой был прозван «апостолом язычников». Петр и Павел. Павел и Петр.

Иисус же сказал ей в ответ: если бы ты знала дар Божий и Кто говорит тебе: «дай Мне пить», ты сама просила бы у Него, и Он дал бы тебе воду живую. Она вытянула кувшин из колодца и поставила на плоский ка- мень. Отерла лоб. Еще раз оглядела путника. — Господин! Тебе и почерпнуть нечем, а колодезь глубок; откуда же у Тебя вода живая?

Города и эпохи не имели никакого значения. Люди, какими бы разными ни были их жизни, встречали один и тот же конец.

Иногда не знаешь, что случится в следующий час, не то что завтра или через неделю. Смерть бывает непредсказуема, и это, пожалуй, в ней самое худшее.

Любовь - единственная вещь в мире, над которой не властна смерть. Она соединяет ее и жизнь в одну бесконечность. .

Пусть его сердце больше не билось, его чувства к ней не ослабнут, сколько бы времени им ни пришлось провести порознь.

Если смерть сделала выбор, ничто на свете не изменит его. Даже воля тех, кто намного могущественнее нас, бессильна перед ее древностью. Ты можешь пытаться спастись или спасти, не из корысти, а во имя добра, но только навлечешь на себя беду.

- Ты мой свет. Ты моя жизнь. И, когда ты вернешься, я первая выйду навстречу.

Мне столько раз в сети от бизнесовых и эзотерических вдохновляльщиков попадался на глаза слоган „Кризис — это новые возможности!“, что так и хочется к нему дописать пояснение: „...потому что старые теперь недоступны“. В этом и есть суть любого кризиса: когда по-старому уже не получается, а как по-новому — пока не ясно, и требуется адаптация.

Я всегда был тем светом, который я искал...

Больше всего я наслаждаюсь тишиной. Это самое прекрасное в одиночной экспедиции – я абсолютно один. Только горы и я.

Игра, в которую я здесь играю, реальна. Если я сохраню равновесие, я останусь в живых. Если я зайду слишком далеко, я умру.

Я озираюсь, и то, что вижу, повергает меня в шок. Гигантская лавина движется на меня.

В рокоте лавины обрывками слышу крики, которые не имеют никакого смысла и отражают лишь страх людей...

Еще перед первым сиданием Лукас поклялся, что в меня не влюбится...

Лукас всегда был одиночкой, а теперь решил совсем изолировать себя от общества. Никому не открывал свою душу, зато не скупился на дружелюбные улыбки. Как много он мне дал за эту пару недель!

Мое сердце подвергалось серьезным испытаниям на протяжении каждого дня. Чего стоили утренние выходы покрытого каплями воды Лукаса из ванной в одном полотенце!

– Я не позволю чему-нибудь в этом роде вмешаться в наши дружеские отношения. Ты расскажешь о стадиях, которые должна пережить, мы будем устраивать свидания и станем лучшими в мире партнерами по эксперименту. Вечером, дома, будем вновь превращаться в Рози и Лукаса, соседей по квартире, верных друзей. Пройдет совсем немного времени, и я стану твоим лучшим другом, а ты – моим. – Лучшим другом?

Когда я писала первую и единственную пока книгу, сюжетные ходы рождались сами собой. Наверное, сказывалось страстное желание быть любимой, стать центром чьей-то вселенной. Представляла себе, как буду счастлива, когда сама найду подходящего по всем статьям человека… Не совершенного, нет – таких на самом деле не бывает, а того, кто составит идеальную для меня пару.

Лучшая подруга знать не знает, что я втрескалась в ее брата. И это еще цветочки.

Кто именно из членов Совета знал об операции «Аль-Фатаха» в Соединенных Штатах, невозможно выяснить. Но в одном из кипящих гневом залов заседаний в Бенгази повернулось какое-то колесико. Израильтяне нанесли удар с самолетов, поставленных им американцами. Израильтяне сами сказали: «На этот раз будет наказан поставщик». Да будет так.

Присутствие Фазиля и Авада в Новом Орлеане рассеяло все сомнения ФБР и Секретной службы в том, что арабские террористы планируют взорвать стадион Тьюлейн во время матча на Суперкубок. Полицейские власти считали, что с поимкой Фазиля и Авада главная угроза утратила свою остроту, но они понимали – ситуация все же остается достаточно опасной.

Майкл улыбался, чувствуя, как умирает его воля. Ему каза¬лось, она покидает его тело, выходя легким дымком через рот и ноздри, и он улыбался окровавленными губами. Страшной, нечело¬веческой улыбкой. Он чувствовал, как снисходит на него покой. Все было кончено. О Господи, все кончено. Для одной из двух половин его существа.

Вода в бассейне была неестественно синей, и солнечные лучи, отражаясь от ее поверхности, слепили Майклу глаза. «У бассейна имеется целый ряд преимуществ, – размышлял он. – Никто не может явиться сюда с револьвером или с магнитофоном. И никто не может втихую снять у тебя отпечатки пальцев».

Он оставался как бы исполнительным органом – карающей рукой «Моссада», наносящей удар за ударом по опорным пунктам «Аль-Фатаха» в Ливане и Иордании. В «Моссаде», на самом верху, Кабакову дали прозвище «Последний аргумент». Никто никогда не решился бы сказать ему это в лицо.

Огонь невыносимо больно жалил лицо, норовя опалить волосы и ресницы, языки пламени тянулись к нему, желая получить новую добычу. Лейтенант закрыл глаза, наклонил голову и ринулся вперед. Раз - удар шпалы выбил нижние доски, так что горящая башня со стоном накренилась вбок. Сквозь треск огня донесся голос Василича: - Сашка, назад!

Канунников напрягся всем телом. Как только шаги загремели совсем рядом, лейтенант прыгнул что было сил на немца и свалил его на землю. Автомат отлетел в сторону. Александр со всей силы вогнал лезвие ножа в шею, потом еще раз и еще. На руки хлынула теплая струя крови, тело под ним трепыхнулось и затихло. Мертв.

В какой-то момент Канунникову показалось, что больше нет сил копать. Истощенное тело гудело от усталости все сильнее, желая лишь одного - растянуться прямо на голой земле и отдохнуть. Но при виде мертвеца на него нахлынула дикая злость на убийц беззащитного человека. Ярость придала Александру сил, он вонзил каменное острие в рыхлую землю, потом еще и еще.

Уже блестели на солнце германские штальхельмы, солдаты в серо-зеленой форме суетились между деревьями. Они подходили все ближе и ближе, Александр уже мог рассмотреть орла на пряжках ремней. Перед ручьем цепочка рядовых с автоматами замерла, не решаясь замочить ноги в холодном потоке.

План сработал, впереди свобода! Позади на заборе, на тюремном пятачке, в двух шагах от колючей проволоки, змеящейся вдоль всего лагеря, лежали десятки тел. Мертвые сокамерники – заключенные блока «С», тоже советские офицеры. Они знали, что шанс вырваться на свободу невелик, что повезет лишь единицам, и все равно решились на побег.

За спиной Александра глухо застучали десятки босых ступней, раздались крики охраны и выстрелы с вышек. С треском разлетелись стекла в прожекторах от полетевших в них камней - дворик накрыла темнота. Теперь охранники стреляли в движущуюся темную массу человеческих тел, штурмующих забор, наугад, вслепую.

Порой Колкин и сам не понимал, куда он движется и зачем. Но одно он знал точно: незримые силы, поселившиеся внутри него, требовали крови. Взамен они обещали ни с чем не сравнимое удовольствие. Причем такое, о котором обычный человек не может даже и мечтать. Гонимый внутренним зверем, он не знал покоя, пока не находил очередную жертву.

Тем временем, пройдя в комнату, Седов уже с любопытством разглядывал старенький сервант. Тот неспроста привлек его внимание. Среди разномастных фужеров, фарфоровых чашек и прочей изысканной посуды, прямо по центру, расположились две большие керамические вазы определенного назначения. Как быстро сообразил оперативник, погребальные урны.