— Что за... что за ерунда? — его слова сбивались, дыхание становилось всё тяжелее. Он хватался за горло, но ничего не мог сделать. Я вышел из машины, наблюдая, как его лицо теряет осмысленное выражение. Через несколько минут он замер, и я понял, что он больше не дышит.

Мы передавали им одежду для побегов, они устанавливали контакты с Дахау. Мы снабжали их бумагами, они передавали наши письма в концлагеря. Мы стали единым движением сопротивления. Но ни один из них так и не узнал, что АННФ появился потому, что так решил я.

Особенно меня поразил отчёт о Владиславе Каролевской. Её шесть раз оперировали, вводили сульфаниламид, исследовали кости, мышцы и нервы. Её тело стало полем для экспериментов, а её жизнь — инструментом в руках врачей, которые, казалось, забыли о клятве Гиппократа. В отчёте холодно констатировалось, что она «выжила, несмотря на тяжёлые повреждения».

Она взмахнула кнутом, и тонкий кожаный хвост прошёлся по спине женщины, оставляя багровую полоску на серой ткани. Несчастная вскрикнула, но не двинулась с места. Она знала: шаг в сторону — смерть.

Менгеле повернулся ко мне: — Вам интересно увидеть операцию? Сегодня у нас как раз есть подходящая пара. Я понял, что это приглашение — проверка, но мой положительный ответ приведёт меня еще дальше в этот белый, стерильный кошмар.

Удар был быстрым, но я успел уклониться. Я не хотел драться, но знал, что если упаду, то уже не встану. Фриц бросился на меня снова, но я, используя ловкость, которую развил, выживая на улицах, поймал его руку и резко дернул на себя. Фриц упал на пол, его друзья замерли в нерешительности.

Вовка сделал несколько неуверенных шагов к дому. Вой усилился. Но ведь они могли вернуться. Из глубины леса. Голодные. Черные. Мертвые. «Перестань». «Это всего лишь ветер». Он потянул шарф и двинулся дальше.

С одной стороны, мысль о том, что сюда никто по-настоящему не ходил, давала повод отступить. А с другой — если здесь никого из класса не было, они окажутся первыми. И кто может знать, что их ждет?

Ему стали сниться кошмары. Мерзкие, вязкие сны, от которых он просыпался в липком холодном поту. Сны про неоштукатуренные кирпичные стены, про огромное и бледное старческое лицо. Антон прятался от кого-то в темноте, но этот кто-то находил его. Всегда находил. И сдавливал горло крепкими руками.

Ночью зеркала выглядят не так, как днем. Антон с трудом заставил себя поднять глаза и увидел три фигуры в зеркале. Они смотрели таинственно и враждебно. Дверцы шкафа стали воротами у них за спиной, и оттуда, как на параде, выдвигались шеренги бесчисленных фигур: уродливых, искореженных, с испуганными, мерцающими, в свете тусклых свечей глазами.

Он хотел уже достать нож, но вдруг увидел себя со стороны. Глазами Оли. Весь в крови, с пакетом мяса. Чудовище. Словно в первый раз он взглянул на свою ужасную ношу, вспомнил то чувство, с которым нож ударялся о кости, и с отвращением отшвырнул пакет.

Сестра теперь сторонилась его, а родители стали чужими. Порой, глядя на лес, Антон думал о том, как хорошо было бы жить там. Снег казался таким мягким и теплым, а дом — вонючей клеткой.

– Не принимай его слова близко к сердцу, Марвин, – сказал Хайнлайн. – Господин Роттман не со зла. Он просто волнуется за своего пса. – За пса, – повторил Марвин. – Именно, за того, который пропал. Марвин долго думал, потом наконец произнес: – Пропал. И улыбнулся.

– Хороший песик, – подзывал ее Хайнлайн. – Посмотри- ка, что дядя Норберт для тебя припас… Малое существо претерпело не менее мучительную смерть, чем Адам Морлок. Когда его агония подошла к концу, Хайнлайн стоял на кухне и продолжал свой анализ.

Раздался грохот, а за ним – глухой, нервный стук. Хайнлайн резко обернулся. Тарелка разбилась вдребезги, а Адам Морлок исчез за рабочим столом... Стук исходил от каблуков его замшевых ботинок, которые судорожно барабанили по кафелю. Человек с родимым пятном медленно умирал в мучительной агонии. Он бился в судорогах на полу. Хайнлайн бросился ему на помощь – но все было тщетно

Хайнлайн попробовал паштет. Он знал – да, знал, – что тот не удался, но был не в состоянии составить о нем собственное суждение. Соленый? Пересоленный? Несъедобный? Он не различал этих оттенков вовсе. Норберт Хайнлайн утратил вкус.

Рана, хоть и болезненная, почти не кровоточила. Он ожидал шишку, а может, и головную боль. Но все это пройдет, казалось ему. Мелочь, досадное недоразумение – он скоро забудет об этом… Хайнлайн ошибался.

Хайнлайн глянул через его костлявое плечо в окно. Подростки бросились наутек. Главный убрал нож, обернулся и показал Морлоку средний палец. Тот в ответ помахал ему рукой – вежливо, почти снисходительно. – Норберт?.. – прохрипел старик. – Да? – Почему ты не даешь мне умереть?

Товарищ сел за стол, вытащил тетрадочку и сказал: «Сначала посмотрим, нет ли в этом доме врагов!». Мама воскликнула: «Боже сохрани!». Дедушка сказал: «У нас один враг – клопы!».

Отец явился на третий день, держа в руках шапку с гвоздикой. Отец сказал: «Нас освободили!» Дедушка спросил: «Что, опять?»

Мне объясняли преимущества развитых мышц перед неразвитыми и спрашивали: «Хочешь быть атлетом?» Я отвечал: «Хочу быть сумасшедшим!»

Соседи снизу часто устраивали спектакли, мне больше всего нравился тот, который дядя называл «Переворачивание мебели!»

Я нарисовал портрет дедушки, совершенно непохожий. Все сказали: «Это дедушка!» Дедушка сказал: «Это придурок какой-то!»

Вообще русский язык был легок и понятен, как будто кто-то, сильно пьяный, говорит по-сербски.

Согласно толковому словарю «Кодзиэн», серен- дипность — это способность случайно обнару- живать что-то неожиданное, приносящее удачу. Проще говоря, это умение заметить и поймать счастливое совпадение.

Оказалось, что среди наиболее счастливых людей смертность составила 3,6%, а среди наименее счастливых — 7,3%, то есть почти в два раза больше.

Некоторые компании до сих пор про- должают оценивать квалификацию и значимость своих сотрудников исключительно по выслуге лет. Нас настолько поглощают ценности больших компаний, что мы забываем о своих собствен- ных.

Когда люди сами активно создают себе комфорт- ные и приятные условия, они оказывают особое влияние на собственную систему вознагражде- ния. Можно сказать, что те, кто умеет управлять окружающим миром в свою пользу, умеет регули- ровать и собственный уровень удовольствия.

Считается, что для женщин характерна низкая интенсивность расщепления нейромедиаторов. Поэтому их мозг более восприимчив к чувству счастья.

Жирафам удалось выжить не потому, что у них длинная шея. Им просто повезло.

Будущего боятся существа, неуверенные в себе. Прошлого – наоборот, слишком самоуверенные. Настоящее так мимолетно, что его не успеваешь испугаться.

- Как думаешь, с какой скоростью мы едем? - Со скоростью маленьких вьючных животных

- А теперь пойдемте со мной. Я научу вас играть в игры, которые помогут вам развить интеллект до пристойного.

- Где мы? Что с нами произошло? - Ну, судя по тому, что мы находимся в самом центре смерча, из которого никто никогда живым не выбирался, то со всей определенностью можно констатировать, что мы находимся по дороге в мир иной.

- Что с тобой, Бараш? - Ничего, просто я бездарность. - Нет, ты не бездарность. - Не надо. Давайте хоть сегодня будем искренне.

- Нюша, ты заболела? - Честно говоря, я не то, чтобы заболела. Просто появилась возможность покататься на кроватке. Ну и грех было не воспользоваться.

Юность – один из Зверей Апокалипсиса, самое опасное чудище, более дерзкое, чем Солнце.

Улыбаясь, мы обращаем дьяволов в ангелов, врагов – в друзей, чашу с ядом - в любовный напиток.

Утром все люди одного возраста – и отцы, и дети.

У них, должно быть, не меньше полусотни маленьких богов: каждый может выбрать себе своего бога, как таблетки в аптеке.

- Я не верю в богов – только в благое. Боги требуют жертв; благое дается всем.

- Что еще случилось? – крикнула Хенни. – В доме пожар? Ну ладно, хоть согреемся.

Пэм смотрела, как по ее бокалу стекают холодные капли конденсата. Она не могла не признать: жизнь без мужа выглядела привлекательной альтернативой. Но она не могла так поступить с Хэнком. Или все же могла?

— А почему бы нам от них не избавиться? Рука Пэм дрогнула, и вино пролилось на стол. Она посмотрела на Шализу, которая уже сама косилась на Нэнси, и осторожно переспросила: — Что ты сказала?

Хэнк знал, кто убил Дэйва. Если быть точным, он знал, кто это убийство заказал. По крайней мере, он был почти уверен.

Народу собралось немало. Смерть Дэйва пришлась на оптимальный возраст, когда на похороны еще есть кому прийти. Он был достаточно молод, чтобы большинство его друзей и родственников еще не успели умереть прежде него. Но и пожил достаточно, чтобы друзья и подруги его дочерей уже сочли своим долгом поприсутствовать. Некоторые из них даже пришли с парой.

Марлен сжала в ответ руку Пэм, посмотрела на подъездную дорожку, на гаражную дверь — орудие убийства ее мужа — и сказала: — Надеюсь, последним, что он подумал, было: «Марлен была права».

Пэм буквально ощущала, как что-то меняется у нее на глазах. Пока убирала тарелки, она снова смотрела на своего мужа и всех своих друзей, с которыми они шли по жизни вот уже тридцать лет. И снова подумала: кто же из них умрет первым? Два дня спустя она это узнала.

Она крайне редко комментирует свою личную жизнь. В официальном заявлении подчеркивалось, что несмотря на решение жить раздельно, супруги «всегда будут заботиться друг о друге». В прошлом Стрип цитировала принципы, которые помогали ей десятилетиями: «Брак создается посредством переговоров и желания наполнить жизнь любовью и нежностью».

Она утверждает, что актерское мастерство помогло ей видеть мир глазами других людей, отказаться от категоричных суждений о людях, быть «живой и вовлеченной» в жизни тех, кого она любит. Стрип относится к своей работе не как к средству достижения славы и богатства, а как к способу глубже понять человеческую природу.