– Как ты узнала, что я здесь? – спросила я. – А где тебе еще быть в день похорон сестры? – ответила она вопросом на вопрос. – Предсказуемость – твое решающее свойство.

«Я полон скрытых страхов», – прошептал голос внутри меня. Эти слова я услышал не от Кэролайн, этот голос раздавался в моем мозгу задолго до нее. И я готов был на все, лишь бы заставить его молчать.

Если ты читаешь это, значит, я умерла…

Она разрешила ребёнку поиграть в компьютере, предварительно закрыв все файлы и достав карту памяти. Сама устроилась на диване. Она хотела проверить свои подозрения. Если няня заодно с теми, кто за ней охотится, то наверняка попытается улизнуть с записной книжкой. Настя знала, что в ней ничего нет.

Допустим, мы сейчас придём в отель. Как мы узнаем, что она там? Если она уже в номере, можно подумать, нам прямо на стойке ресепшн расскажут, в каком, и как надолго ли? Это же личная информация. Кто её будет разглашать? Сейчас все знают свои права. А мы с вами даже не менты. Да нас самих же выведут, хорошо, если с охраной.

После того как старик примчался в офис, друзья сидели и рассуждали о том, что им теперь делать дальше. Клиентку в очередной раз упустили. Она теперь в Москве как иголка в стоге сена – пойди, найди. Никаких толковых данных по первой слежке тоже нет. Контракт, конечно, так составлен, что денег они заработают. Пусть и не все, но в накладе не останутся.

А у тебя нет такой информации. Ты пытался залезть в сейф. Искал. Если бы знал, нашёл сразу. Как он мог оставить кучу компромата, доверив его тебе, и не сказать, где он? Как он мог не видеть того, что происходит у него под носом в «Добре и Свете»? Это вообще путаница какая-то!

В общем, первой крупной коммерческой сделкой стала покупка транспорта для нужд картеля. Чтобы кататься по непроходимым джунглям, лесам и подпольным лабораториям, которые там размещались, транспорт требовался дешёвый и с повышенной проходимостью. Идея была Самсона. Джованни протолкнул её дальше.

Тогда же он получил кличку Самсон, потому что все поняли – он человек сильный и уважаемый, а значит и погоняло должно вмещать удалую мощь замаха. Юноша не возражал, даже больше – гордился. Потом служил на флоте. Как узнали его кличку – до сих пор загадка.

Едва он довел парня в форме до служебного купе и ткнул пальцем в кровавые отпечатки, как изнутри поднялась волна тошноты и Лев не смог удержаться. Его вырвало прямо на пол возле входа в служебный отсек.

В темноте пустого купе бросились в глаза черный ящик с телом справа и смятая постель на полке слева, но вот самого Дымова не было. Стол, к которому он приковал мужчину наручниками, странно скривился вбок, а на полу застыла лужа крови.

Лев сделал шаг, ударом носка под колени заставил здоровяка рухнуть вниз, одновременно перехватил легкую женскую фигурку и рывком вытянул мимо себя в коридор.

Лев Иванович хотя и давно работал в профессии, навидался человеческой жестокости, смертей, но душой так и не зачерствел. Не мог он пройти мимо замерзающей женщины со случайного полустанка, чувствуя ответственность за ее жизнь.

Но мужчина тяжело поднялся и снова пошел в атаку. Гурова окатило запахом алкоголя. Он с отвращением ухватился за влажную от пота ладонь противника, вывернул кисть так, что нападавший вскрикнул и, дернувшись, рухнул лицом в скомканную простынь.

Нырять в темноту, не зная, что ждет за дверью купе, глупо. Даже один случайный удар кулаком или кухонным ножом может забрать жизнь, уж он-то насмотрелся нелепых, шальных смертей.

От яркого света оба проснулись. Офицер только собрался закричать, когда Шубин несильным ударом в шею отключил его, а Козица тут же вставил ему в рот кляп и принялся связывать. Денщик вскочил было, но Магомедов подскочил к нему блеснул нож – и все было кончено.

Шубин успел выстрелить первым. Немец еще падал, когда Шубин уже оказался возле открытого люка. Выхватил из кармана гранату – и швырнул ее в открытый люк. Раздался взрыв, из люка вылетели осколки и какие-то окровавленные клочья.

Пехота не появлялась, но орудие останавливаться не собиралось. Она сменило прицел, и выстрелило в третий раз, по дальней части склада. А потом еще, и еще… Шубин был уверен, что среди бойцов склада уже многие убиты и ранены.

С самой первой немецкой атаки в семь утра бой не прекращался ни на минуту. Едва солдаты батальона отбили первую атаку, заставили врага отступить, как спустя несколько минут последовала вторая атака, потом третья…

Весь этот разговор проходил под звуки автоматных очередей, раздававшиеся поблизости. А к концу разговора очереди слились в сплошной грохот. И к нему добавился еще и грохот взрывающихся снарядов.

Шубин был поражен. Он, конечно, слышал о больших потерях наших войск в Сталинграде. Но одно дело – потери вообще. А совсем другое дело – узнать, что от батальона, в котором насчитывалось около четырехсот человек, осталось тридцать два.

Михаил с удовлетворением отметил, что боевых навыков он еще не растерял. Успеть почти за секунду двумя выстрелами свалить двух человек, которые находились на расстоянии десятка метров друг от друга, да еще с нацеленными в тебя автоматами – это мастерство.

Оперативник нагнулся и достал несколько брусков в упаковке. В свете лампы на бумажной упаковке хорошо читалась фабричная надпись: «Тол, 250 гр».

Незнакомец громко вскрикнул и обмяк. Буторин почувствовал, как с характерным еле слышным хрустом нож вошел в человека. Короткая, длившаяся всего пару секунд, схватка завершилась.

В воздухе мелькнули лямки второго вещмешка. Буторин отпрянул назад, так и не нажав на спусковой крючок. Он не хотел стрелять на поражение в неизвестных людей, не будучи уверенным, что это враги.

Короткий странный вскрик, и диверсант вдруг исчез. Буторин остановился, присел на одно колено, поднял пистолет. Знаем мы такие фортели. Вскрикнул, а на самом деле притаился и ждет, когда преследователь подойдет поближе, чтобы выстрелить в упор.

Человек обернулся на бегу и выстрели на голос. Пуля прошла рядом с Буториным. Он выругался и еще быстрее побежал за незнакомцем.

Искусство ревниво, оно требует от нас всех сил.

Самые прекрасные картины - те, о котоых мечтаешь, лежа в постели с трубкой, но которые никогда не создашь.

Но что нам дело до этих различий, когда все дело в том, чтобы ярче выразить самого себя?

Не знаю ни одного художника, который имел бы столько же недостатков, сколько есть у меня.

К счастью для нас, мы неизменно остаеимся глупцами и неизменно надеемся.

Я заплатил жизнью за свою работу, и она стоила мне половины моего рассудка, это так.

Великое не приходит случайно, его нужно упорно добиваться.

Нет ничего более подлинно художественного, чем любить людей.

Лучше жить в свое удовольствие, чем кончать с собой.

Нет ничего более подлинно художественного, чем любить людей.

Изменить что-либо мы бессильны, следовательно, будем держаться так, словно ничего не происходит.

Смысл этой книги в том, что философией может заниматься каждый и это делают все дети. Если детсадовец может заниматься философией, не читая Локка, можем и мы.

Потому что я был философом практически с того момента, как научился говорить, и я такой не один. Абсолютно каждый ребенок — философ. С возрастом это проходит. Возможно, это часть взросления — бросить философию и заняться чем-то более приземленным. Если это так, я большой ребенок, что не станет сюрпризом ни для кого из тех, кто меня знает

Что бесит тебя больше? Мой поступок, из-за которого можно возненавидеть меня? Или твоя неспособность сделать это?

Я не знал, что потерялся, пока ты не нашла меня. Не знал, что такое одиночество, пока впервые не остался в постели без тебя. Ты мой единственный правильный выбор.

Очень опасно так в ком-то нуждаться. Ты пытаешься спасти его, а он надеется, что у тебя получится. Вы два недоразумения.

Мой план изображать равнодушие с грохотом провалился. Я не могла оставаться глухой, когда он выложил все карты на стол. С нашей встречи что-то внутри каждого из нас изменилось, и что бы это ни было, теперь мы нуждались друг в друге. По неизвестной причине я стала для него исключением из правила, а он – моим, как бы я не сопротивлялась.

Я не могла смотреть на его страдания, ведь я не просто была причиной …но и единственным лекарством.

Что бы ни творилось в его душе, он нуждался во мне. Даже если бы я очень захотела, то не стала бы возражать. Быть сейчас с ним рядом казалось самым правильным.

Великая библиотека должна была быть светом, возвышающимся над тьмой. Однако мы сбились с пути. Мы бродим во мраке. Пора это изменить.

Голиаф был повержен рогаткой и камешком. А Библиотека и есть хромой великан, умирающий из-за собственной надменности, ему придется измениться или погибнуть. У нас есть оружие. Сила воли. Знания.

Как сложно побороть эту привычку. Дружбу.

С помощью книг можно было делиться мыслями, делиться тем, что на душе друг у друга, невзирая на время и пространство.