Девушка, которой я писал письма, однажды сказала мне, что ты плох лишь настолько, насколько тебе не хватает совести. Она сказала, что ошибки людей не определяют их.

Одно дело — когда у тебя очень плохой день и ты срываешься на своей стервозной учительнице в гневном письме. Другое дело — быть настолько глупой, чтобы забыть письмо в библиотеке, где его кто угодно мог найти.

Монстр пожирал принцессу, и нигде поблизости не было рыцаря, который мог бы ее спасти.

Казалось, будто ему принадлежал весь мир, а поскольку я была его частью, то он мог заполучить и меня тоже.

Он предлагал мне кое-что. Начало. Я знала, что все остальное мне еще предстоит постараться заслужить. Сэм Бреннан был сломленным челове¬ком, но это поправимо. Я верила в это всем серд¬цем, вопреки — а может, благодаря, — всем его поступкам, свидетельницей которых стала за эти годы.

Я мог оставить прошлое. Стать кем-то другим. Стать кем-то. Точка.

— Он прогнил до самого нутра, Трой. — Потому ты его и любишь. Ты видишь в нем самого себя. Его тьма взывает к тебе.

Внутри меня все горело, когда я была рядом с Найтом. Старалась не смотреть на него, пока мы ехали. Но в те моменты, когда наши взгляды сталкивались, во мне просыпалось желание прижаться к Найту, заглянуть глубоко в эти черно-карие глаза, чтобы рассмотреть на их дне сокровенные тайны.

А я и ненавидела, так сильно, что практически ослепла. Это сводило с ума. Потому что гораздо больше, чем оттолкнуть Найта, я хотела притянуть его к себе.

Ты же знаешь, что тебе не обязательно быть таким чертовски жестким. Если ты хочешь поговорить с девушкой, ты должен просто, черт возьми, поговорить с ней.

Найт Рид пах как рай, смешанный с чем-то адским. Дьявол в дизайнерских шмотках смотрел на меня.

— Ты не должна спрашивать «почему». — Он ткнул пальцем. — Ты должна делать то, что тебе говорят. Потому что ты хорошая голубка, которая подчиняется мне.

Всю свою жизнь я собирала и хранила свои знаки отличия и достижения, но на самом деле мне следовало перековать их в броню.

Я видела такие сюжеты раньше, и злодей в таких фильмах не всегда тот, кто размахивает пистолетом. Иногда все устроено более тонко.

Это не первый раз, когда я попадаю в ситуации, кардинально меняющие мою жизнь, и, судя по моему послужному списку, этот раз далеко не последний.

Именно маски, которые мы носим в «Олимпе», позволяют нам быть самими собой. Но, не считая этих масок, мы носим воображаемые каждый гребаный момент каждого дня.

— Пойдем со мной, — говорит Аполлон, протягивая мне обе руки. — Это что, твоя коронная фраза? — усмехаюсь я. — Думаю, только, когда я нахожусь рядом с тобой.

Я знаю, кто-то может подумать — как можно размышлять о худшем и при этом быть оптимистом? Но я считаю, что даже если у вас все плохо, все равно есть немалый шанс разрешить ситуацию в свою пользу.

Фабиану же было совершенно наплевать, видели они его превращение или нет. Сейчас весь свой мир он держал в объятиях, и остальное просто утратило какое-либо значение.

— Мы с вами похожи, Фабиан. Мы оба чужие для двух миров и не можем принадлежать одному из них полностью.

— Ты ждешь руку помощи, — глухо прозвучал ее голос. — Освобождения. Хочешь, чтобы кто-то вытянул тебя из тьмы. И я могу это сделать.

Нить его жизни прочно вплелась в неприглядную паутину мрачных событий, и уже не было никаких шансов из нее выпутаться.

— Я действую один, — пророкотал Фабиан. — Ну же, я жду Сорина Дюлора. Иначе это… — он кивнул на бьющегося в его магической хватке вампира, —…перестанет быть игрой.

«Историю о демоне, тайком пробравшемся на собрание клана вампиров, они точно будут пересказывать своим детям», — весело подумал Фабиан.

Я хотела бы любоваться им вечно: острыми чертами лица, сонными карими глазами, зацелованными губами и волевым подбородком. Я мечтала касаться его день за днем, столько, сколько захочу, пока пальцы не сотрутся об его кожу. Если бы нам было можно… если бы у нас осталось время…

Амир припал к моим губам с тем же отчаянием, что скреблось внутри меня самой. Мы, как два путника в пустыне, пытались напиться друг другом, запомнить и никогда не забыть. Прежде чем разойтись навсегда.

— Амаль, ты восхитительна, — выдохнул Амир мне в губы, и горло нещадно сдавило от нахлынувших эмоций. Так рушатся миры и спадают оковы.

— Разве ты этого еще не поняла? — Амир наклонился ближе, и наши лбы соприкоснулись, а дыхание смешалось в одно. — Я утонул в своих чувствах к тебе.

Уверен, у многих есть та любовь, которую можно вытравить, только остановив сердце. И сколько бы ни встретилось потом других, все они будут «после» нее. Чувство той же силы уже не вызовет ни одна живая душа, даже если ты сам эту любовь ненавидишь.

Когда ты влюблен, то готов мириться с каждым из демонов, живущих в душе любимого человека. Сколько бы этих тварей там ни было.

Единственный способ, которым ты могла бы когда-либо разочаровать меня, — не жить своей жизнью в полной мере. Не гоняться за тем, что тебя вдохновляет. Ты заслуживаешь этого. И ты заслуживаешь кого-то, кто хочет этого для тебя.

Наблюдать, как Ретт скачет верхом на быке, — такого волнения я никогда не испытывала. Это высшая степень демонстрации мужественности. Он достаточно сумасшедший, чтобы вскарабкаться на животное, которое хочет его убить. Достаточно сильный, чтобы удержаться. И достаточно опытный, чтобы хорошо выглядеть, делая это.

Такие девушки, как я, обычно не общаются с такими мужчинами, как он.

Я задерживаюсь на несколько минут, потому что, когда Саммер Хэмилтон говорит мне прыгать, я отказываюсь отвечать вопросом: «Как высоко?»

Быть Реттом Итоном, мальчиком из маленького городка. Не Реттом Итоном, выдающимся самоуверенным наездником на быках. Обычно я закатываю глаза, хотя в глубине души знаю, что это хороший совет. Один — настоящий я, другой — напоказ. Проблема в том, что теперь не так много людей знают меня настоящего.

Всю жизнь я старалась решать конфликты мирным путем, а теперь превратилась в оружие. Устрашающее, ужасное оружие.

— Может быть, это я рыцарь, который убьет ради тебя дракона. — Я закрыла глаза, потому что не хотела видеть, как он уходит.

Все так, как есть, и мы не можем изменить прошлое. Зато мы можем попытаться сделать настоящее лучше.

Тем, кого любишь, запомни, не лги, чтоб и тебя не предали они.

Каждый заслуживает кого-то, кто бы его любил и кого бы он мог полюбить.

— Путь мести — это не путь виккан, дитя мое, — мягко вразумил меня он. — Любовь — единственное, что имеет значение.

Малин Штром была моим прекрасным крахом. И я приму любую боль, если смогу получить ее. Уничтожайте меня. Калечьте меня. Лишь дайте ее мне.

— Любовь опаснее страха, — сказал я. И все же именно страх любви сейчас звенел в моих словах. — Она приносит уязвимость, отвлекает и рисует жестокие мишени на головах других людей, если враги прознают о тех, кто для тебя важен.

Я знала, прилагая усилия, мне еще предстоит достать Кейза из той маленькой щели, что была в его твердом панцире. Но я сделаю это. Я выдерну его из собственной тьмы.

— Почти каждый день я презираю все, что было в прошлом, — сказал я, понизив голос. — Кроме тебя.

— Почему ты ненавидишь меня? — ее голос был хриплым. — Помоги мне понять, и я клянусь, если захочешь, чтобы я ушла, я уйду. Я оставлю тебя в покое.

По правде говоря, я не знал, как быть Кейзом. Больше нет. Но впервые за много лет мне этого захотелось.

Я любила так сильно, что это причиняло мне боль. Моя любовь к тебе заставляла богов завидовать.

Разве любовь руководствуется логикой, когда приходит в жизнь человека? Разве она не врывается в нашу жизнь внезапно?

Карты, которые мы выбираем наугад, не определяют нашу судьбу. Мы сами строим свое будущее.