Все время, что я на него смотрю, его губы не двигаются. И тем не менее он улыбается. Я же, наоборот, не могу не усмехнуться и тут же чувствую, как к щекам приливает жар, когда до меня доходит, что я пялюсь на его губы, как будто подумываю лизнуть их, заявляя, что он мой.

— Он для тебя недостаточно хорош? Кого ты ожидала — Кита Харрингтона? Серьезно, Билли, может, тебе стоит подогнать свои запросы под реальность? — Да я же не это имела в виду! Кит — это неплохо. Но Седрик Бенедикт… он слишком хорош для истории на одну ночь.

Как же это невероятно трудно — оберегать любимых от своих чувств.

— Тише. Полегче. Ты же не хочешь меня убить? — От поцелуев не умирают. — Скажи это Шекспиру.

Ему надоел этот цирк, но… Как уйти, когда ты и директор, и главный клоун?

Они все хотят от меня чего-то. Требуют быть счастливой, но не позволяют ничего делать, потому что на все найдется какое-нибудь дурацкое «если» или «вдруг».

Все ошибаются, но и ошибки бывают разные. Какие-то можно исправить, а какие-то…

— Ну привет, маленькая Морева. От тебя, как всегда, одни проблемы. — Привет, большой Зимин. А ты, как всегда, примчался мне на помощь. — Это смысл моей жизни.

— Ты так и не понял? — Чего? — Ты был единственным вариантом. — Риша… — Спасибо, что меня терпишь. — Ты тоже, видимо, не все поняла. Или перепутала пару букв в слове «любишь».

— Ты не страшная. Просто… на любителя. — А ты не карлик. Просто ноги короткие. — Ладно, сдаюсь. Ты страшная. — А ты карлик.

Да не парься, Лех. Если ваши чувства взаимны, то рост не важен. Любовь все и всех уравнивает!

Да, по ночам я становлюсь действительно сопливой ванилькой. Надеюсь, никто об этом никогда не узнает.

— Ты просто нечто. — Ну уж какая есть.

— Чем больше я люблю себя, тем больше ненавижу окружающих. — Ха! Ты просто хочешь, чтобы они тоже тебя любили, и злишься, что этого не происходит.

— Я больше не могу тебя ненавидеть, Саш. Ты плохо стараешься. — Это все твои слезы, — хмыкает он, утыкаясь носом в мою макушку. — Ненавижу, когда ты плачешь.

Куда бежать, если везде рядом остается человек, которого он люто ненавидит, который мешает ему жить, дышать, радоваться? Некуда. Ведь от себя не убежишь.

Смерть забирает один раз и никогда и ни за что не отдает то, что попало ей в руки. Правда, в этот раз она от жадности прихватила две души вместо одной.

— Саш, я не знаю, что у тебя в голове, но… играй, пожалуйста, в эти игры с кем-нибудь другим. — Кроме тебя здесь никого нет, — глухо отзывается он, и я чувствую двойное дно в его ответе. Будто там, за этим напускным равнодушием кроется сочащаяся гноем печаль.

Настя заставляет его вспоминать, каким он был. Веселым мальчишкой, по-дурному влюбленным в девочку, которая, в свою очередь, питала нежные чувства к его лучшему другу. Тогда казалось, что это настоящая катастрофа. Как же Саша ошибался. Сейчас он отдал бы все, чтобы вернуться в беззаботное детство.

— Ты специально меня выбешиваешь! Вытаскиваешь наружу самое худшее! — О-о-о, так я твой демон-искуситель? Как почетно.

На портрете художник Амадео Модильяни изобразил свою последнюю возлюбленную, гражданскую жену и музу Жанну Эбютерн. Модильяни познакомился с девятнадцатилетней Жанной в 1917 году, в частной художественной школе в Париже, где оба брали уроки рисования и приходили писать с натуры.

Исследователи полагают, что эта картина могла быть свадебным подарком и на ней запечатлена подготовка невесты к церемонии il toccamano — гражданскому обряду касания рук будущих супругов в знак согласия заключить брак. Девушка отдыхает, пока ее служанки готовят платье. Ее левая рука прикрывает лоно, как и у Венеры Боттичелли, как и у Венеры Капитолийской — давно сложившаяся иконография богини любви

Пракситель не раз обращался к теме Афродиты, правда он не сразу решился показать женское тело обнаженным. Но именно Афродита Книдская стала самым прославленным произведением мастера. <...> Считается, что Пракситель решился изобразить полностью обнажённое женское тело, только оправдывая сюжет купанием богини.

А если оглянешься назад, то в череде минувших лет перед тобой промелькнут призраки иных жизней, которые могли бы у тебя сложиться.

А что, если, думала я, моя жизнь окажется очень долгой? А значит, можно оказаться и в значительно худших обстоятельствах, вот тогда‑то и придется прибегнуть к заветной молитве, как прибегают к самой последней, спасительной, карте, заранее спрятанной в рукаве.

Описать в рамках реального времени то, что происходило потом, я, как вы понимаете, попросту не в состоянии. С тех пор я никогда больше не терялась — ни в плане действительной утраты пути, ни в плане утраты спасительного здравомыслия, — и ни разу не теряла разумную надежду на то, что меня непременно спасут, ибо я этого заслуживаю.

А беда с Майком заключалась в следующем: если сами мы каким‑то образом успели уже превратиться в представителей среднего класса, то наш пес этого превращения совершать не желал.

Мама объяснила мне, что сплетни и злоба людская окончательно вышли из-под контроля, а значит, всегда найдется желающий сделать тебе гадость, если это, конечно, в его силах.

Я был полновластным хозяином только того пространства, что помещалось внутри моей грудной клетки, да и эта заповедная территория была покрыта шрамами, результатами былых сражений, внезапных вражеских атак и затяжных зимних военных кампаний. Матери я, разумеется, о стычках с внешним врагом ничего не рассказывал...

Интересно, что многие даже не думают о том, что в любую секунду жизнь может измениться, и вот вчера ты только бегал и прыгал на своих ногах, а сегодня уже иожешь лишиться всех этих милостей.

Выбор. Он всегда стоит у каждого из нас. Всегда. Каждый день мы выбираем.

Любое слово, сказанное нами, может либо излечить, окрылить, подарить надежду, или же, наоборот, покалечить, погубить и низвергнуть в ад.

Он влюбил ее в небо, подарил ей крылья. Он дал ей больше, даже не догадываясь об этом.

Он прекрасно помнил, как они лежали с Адель в таком поле и казалось, что счастье только начинается. Но у них все еще впереди. Это тоже судьба, что он снова в этом месте.

Нет, Адель не было стыдно за прошлое! За любовь не может быть стыдно!

Он прожил с Патрицией пятнадцать лет, но так и не научился читать по ее глазам. А тут... даже слов не надо! Стоит только взглянуть в серо-голубые глаза, чтобы понять, что их обладательница волнуется.

Почему-то она увидела лицо Марко: он улыбался, в его глазах играли искры, когда он смотрел на самолеты. Она еще помнила, с какой любовью он рассказывал об их отличиях. Он передавал эту любовь ей с каждым поцелуем во время взлета.

Адель вспомнила своих соседей из самолета, мистера и миссис Смит. Такую любовь она видела впервые и думала, что она в единственном экземпляре, но, видимо, нет. Значит, любовь существует у многих.

Она разрыдалась, когда села в машину. Сидела в ней до тех пор, пока слезы не высохли сами. Она смотрела на выход, мечтая, чтобы Марко передумал и вернулся обратно к ней. Но его не было. Он улетел.

Авиация — это неземное место, лишенное мирской суеты, где действуют свои законы и порядки. Где всем правит экипаж, а во главе стоит капитан.

— Дорогая моя, вам нужно как следует выспаться. Сон лечит! А Рим... Рим – вечный город, он вас покорно будет ждать.

Я искал что-нибудь такое, чем бы можно было отвлечься, а книги в этом неплохо помогают. А теперь у меня уже вошло в привычку читать перед сном.

Нет таких проблем, от которых не помогли бы бэйквеллский пудинг и горячий шоколад.

Я не тороплюсь судить о людях по тому образу, который они выставляют напоказ.