Они ищут ее. Все без исключения. И когда ее най- дут, люди в масках навсегда окажутся за решеткой.

Прямо перед ним во весь рост стояла и сверкала безумными глазами разъяренная черноволосая женщина в вывернутом наизнанку овечьем тулупе. Ее волосы были растрепаны, ниспадая на лицо, они придавали ее взгляду особую зловещность. Из открытого в диком оскале рта доносились нечленораздельные звуки, а слюна тонкой струйкой свисала с нижней губы.

Опечалившись финалом своих рассуждений, участковый присел на корточки и обхватил руками голову. Он сидел, абсолютно не зная, что ему делать дальше. Отчаяние все ближе подбиралось к этому физически сильному человеку.

Перебарывая страх, женщина вновь выглянула из кустов. Пустота, вокруг никого. В лесу вновь стоит привычная тишина, лишь изредка шуршит листва и поют птицы. Немного успокоившись, пенсионерка осознала, что стоит на пороге уникального научного открытия.

Крупный петух очень яркой расцветки степенно вышел из открытого курятника, взлетел на крышу собачьей будки, стоящей во дворе соседей Кутепова, и расправил большие крылья. Запрокинув вверх гребенчатую голову и широко раскрыв клюв, хриплым и срывающимся на фальцет голосом пернатый ознаменовал начало нового дня.

Всего в каких-то двадцати метрах от нее, рядом с большим раскидистым кустом, темнел зловещий силуэт огромного животного. Но не это испугало Нину, а то, что на нее смотрели в упор два глаза, светящиеся в темноте желтоватым огнем, и в этих двух светя-щихся точках читались лишь безумная ярость и звериный гнев.

Ветки с силой хлестали по лицу и телу, разрывая в клочья тонкое летнее платье и норовя ежесекундно ранить глаза. Чтобы хоть как-то от них защититься, беглянка выставила перед собой руки. Однако это не сильно помогало – кисти и предплечья вскоре были ободраны в кровь и приносили нестерпимую жгучую боль при каждом прикосновении. Но Нина терпела и, стиснув зубы, продолжала бежать.

– И чего же я хочу? – Нового персонажа для роликов. Тебе скучно, а я кажусь веселым вариантом, но ты ошибаешься. – Вообще-то мне уже весело. Ты интересная. – А ты странный. – И красивый. Не забывай об этом.

– Разбуди меня, когда доедем. – Поцелуем?

– Причисляешь себя к великим? – Если не стремишься к вершине, остается только ползать у подножия горы. – Это твой статус в «На Связи»? – Смейся-смейся. Однажды ты увидишь меня на обложке журнала, вспомнишь этот вечер и заплачешь.

Поворачиваю голову, Кирилл зеркалит мой жест. Смотрит внимательно, с увлеченностью и жгучим любопытством. Нет, Джек Фрост, ты мне не подходишь – слишком хороший.

Самое важное, что у нас есть – возможность выбора. Судьбы не существует. Когда вы говорите, смирившись с неудачей, «так суждено», вы выбираете эту неудачу. Говорите «я такой», выбираете таким быть. Наши силы ничем не ограничены, а чувства могут длиться бесконечно долго, если вы их выбрали и продолжаете делать это каждый день.

– Я горжусь тобой, – хрипло произносит он. – Честно. Пойми правильно, я не претендую на твои заслуги. Не собираюсь сравнивать и проводить параллели. Я… у меня слов нет. Ты такая умница, Ален. Это потрясающе. Ты потрясающая!

Не часто я слышала эти слова, а ведь когда-то они были главной целью в жизни. Получить любовь, заслужить ее. Выстрадать и вытерпеть. Хорошо, что мне помогли понять, как на самом деле это работает. Любовь всегда с тобой. К себе, к миру, к людям. Ее нельзя требовать, нельзя купить или обменять.

Вот за что я люблю встречи с бабушкой, так это за рассказы о маме и папе. Пусть они уже не со мной, но я их часть. Их обоих.

– Тебе удобно? – спрашиваю я. – Переживаешь за меня? – колко усмехается он. – Какая ты все-таки дурочка, Алена. Спи давай. Мне нормально.

– Вряд ли мне будет достаточно дружбы, – голос Мнаца застает меня перед открытой дверью. – Вряд ли мне будет достаточно роли игрушки. – Тогда попытайся влюбить меня. Он бросает мне вызов? Какая глупость! – Даже пробовать не стану, – отвечаю я и поспешно выхожу из комнаты. Тяжелый вздох срывается с губ. Не знаю, кто вообще может влюбить его в себя, но это точно не я.

Если Майра ее чему и научила, то это тому, что от силы есть прок лишь тогда, когда она под контролем. Неуправляемый гнев бесполезен. Бык, беснующийся на плоту, непременно утонет.

«И совершу над ними великое мщение наказаниями яростными; и узнают, что Я Господь, когда совершу над ними Мое мщение». Закрыв страницу браузера, Рэйчел подумала о том, чтó Николас Драммонд сказал о друзьях Криса. «Скажем просто, у них на дороге лучше не вставать». И пробормотала два слова. – Твою. Мать.

– Меня зовут Майра. Это не настоящее мое имя, но вы будете звать меня так. Здесь мы настоящими именами не пользуемся, потому что хоть я и собираюсь надрать вам задницы по самые уши, я хочу, чтобы вы чувствовали себя в безопасности. Защищенными. Вы все здесь потому, что вляпались в какое-то дерьмо. Скверное дерьмо. Дерьмо, от которого люди послабее падают лапками кверху и издыхают.

Эрик – хороший паренек. Нет, прекрасный. Но Рэйчел ждала, чтобы он совершал все те сумасбродства, что и она в детстве, вел себя безрассудно и капризно, как и пристало подростку. Ей хотелось, чтобы Эрик попал в неприятности. Выбил окно бейсбольным мячом. Выпил пива. Показал голую задницу в окно автобуса, когда рядом проезжает другой, полный монахинь. В конце концов, разбил пару-тройку сердец.

Одна-единственная слезинка наедине с собой. Больше нельзя. Нельзя дать себе утонуть в чужих горестях. Джону Серрано приходится что ни день переплывать целый океан скорби. И не ее дело швырять ему спасательный круг всякий раз, когда его уносит. Рано или поздно, печально подумала Талли, Серрано пойдет на дно. И он не должен утащить ее за собой.

– На вашем месте я бы проверила ее зубы. – Зубы? – не поняла Талли. – Надо посмотреть, нет ли сколов на зубах, скорее всего на передних, на резцах. Они будут выглядеть, будто расколотый кубик льда. Зубы, сломавшиеся от падения, превратились бы в пыль, как растоптанный кренделек. А я говорю о куда более аккуратном сколе.

Слышал еще несколько оригинальных теорий. Ты путешествовала автостопом и была убита на какой-нибудь трассе, всего лишь одна из тысяч пропавших девушек, погибших от рук неизвестного. А еще есть Юнис, у которой, как ты помнишь, весьма мрачные фантазии. Юнис полагает, что из чувства стыда твоя мать убила тебя и похоронила в лесу за твоим домом. Этого достаточно?

Я там никому ничего не сказал. Ты ведь это хотела узнать? За полгода я почти ни слова не произнес, поэтому, вероятно, меня и держали так долго. Иногда хотелось выговориться. Врачи все равно обязаны хранить тайны пациентов. Но я не желал облегчать свою ношу. Да и ты мне этого не желаешь.

Я делаю то, что должна была сделать в первый раз. Бью его ногами в лицо. Он отпускает руль, и автомобиль, перелетев через ограждение, падает в холодное озеро. Мы медленно тонем. Я действую без колебаний. Отстегиваю ремень безопасности и опускаю стекло, пока машина не ушла под воду полностью. Он без сознания. Я могла бы его вытащить, но он выглядит таким умиротворенным.

– Садись в машину, – повторил Профессор. – Багажник, – сказала я. – Вы должны засунуть меня в багажник. Профессор повернулся к Финансисту. – Какая-то она странная. – Везти меня в багажнике будет безопаснее, – сказала я, и это была чистая правда. Я говорила логично, однако мои похитители сделали только один вывод: у меня есть план, который они пока не могут разгадать.

Врунишка. Но спасибо тебе. Да, ты ответил на все мои вопросы. Хотя я ожидала, что событий будет больше. Мне казалось, с моего отъезда почти вечность прошла. Ты очень мало пишешь о себе. Полагаю, намеренно. Я звала тебя с собой. Ты остался там. Почему ты остался? Ты ведь мог бы стать кем угодно. Пожалуйста, прекрати ходить на ту могилу. Меня в ней нет.

Расчесавшись, я подровняла челку, отрезав несколько торчащих прядок. Натянула старые голубые джинсы и темно-синюю толстовку, остальные вещи сунула в чемодан, а затем покинула «Лебединое озеро» совершенно другим человеком. Кареглазой шатенкой. Метр шестьдесят семь, пятьдесят шесть килограммов, еще нет и тридцати. Я стала одной из очень многих; увидев меня, вы вряд ли запомните, как я выгляжу.

– Скажи, что ты моя. – Я твоя, Бек. Не знаю, что я обещала ему этими простыми словами, но не могла сдержаться. В эту ночь эти слова были правдивее всего. Я буду его, пока он этого хочет.

Приподнявшись на локте, я любовалась этим гребаным божеством, сидевшим рядом со мной. Взъерошенные волосы и взгляд, обещавший, что он может сделать с моим телом намного больше, если я позволю. И в тот миг я поняла, почему остальные так преклоняются перед ним. Он был большим, чем я заслуживала, чем мне было позволено получить.

– Чего ты хочешь, Бек? – я ненавидела себя за эти чувства, которые он вызывал во мне. Я совершенно запуталась, не понимая его, но проще было взаимодействовать с его ненавистью, чем с этим. По крайней мере, с ненавистью я понимала, как он ко мне относился. Знала, чего ожидать. – О, я много чего хочу, Джози, – он потер подбородок.

Я словно тонула, целовала его так, будто он был моим единственным источником воздуха. Словно само мое существование зависело от его касаний. И часть меня боялась, что так и было. Что я больше никогда не испытаю ничего подобного.

Она будет умолять меня, а потом я заставлю ее пожалеть об этом. Она пожалеет о том, что вообще приехала в Клермон-Бэй.

– Ладно, Бек. – Люблю, когда ты так легко со мной соглашаешься. – А, ну вот и самодовольный Бек проснулся. – А он разве засыпал? – Ну какой же ты идиот.

В «Хорслейк Инн» кое-что произошло, что теперь не давало ему покоя. Он расстегивал ее спальник, когда она взяла его за руку. Ее горячая рука утонула в его ледяной, бесчувственной ладони. Он помнил, как чуть сжал свою руку, и ощутил, как трепещут ее пальцы, обхватившие его ладонь.

Я сложил бутылки в мусорный пакет и, прихрамывая, в одних черных тренировочных штанах, отволок его к баку, будто мертвую тушу. В некотором смысле так и было. Бутылки оглушительно звенели, но мне казалось, что звенит у меня под черепом. Безусловно, все это здорово и наверняка входит в какую-нибудь реабилитационную программу, делающую из бунтарей хороших послушных парней.

Это должно походить на засыпание, как при потере крови, правда? Я терял кровь: сознание угасает, боль слабеет, свет меркнет. Спокойствие, равнодушие. Совсем не страшно. Пожалуй, в какой-то момент приходит понимание, что все, чем мы занимаемся в жизни, это ищем способ умереть получше.

Говард усмехнулся, завязывая волосы в хвост. Я заметил, что его глаза могут менять оттенок. Кажется, это зависело от окружающего пространства, в котором чередовались то тени, то свет и, отражаясь в его радужке, влияли на ее оттенок. Как синева неба: чем меньше в атмосфере дымки и влаги, тем более насыщенным и глубоким получается цвет.

Спустившись по ступеням, Вивиан тут же оступилась и упала в снег. Стоя на четвереньках, чувствуя, как промокают джинсы, каким холодным становится металл под пальцами, подумала: а не прилечь ли, свернувшись калачиком, вслушиваясь в асимфонию волчьего хора? Заставила себя встать. Сделав десять шагов, обернулась и не увидела ничего, кроме метущего снега. Ни скульптуры, ни башни, ни света.

Человек повернул голову и посмотрел на меня, наши взгляды встретились. На короткий миг мы были достаточно близко, чтобы заглянуть в мир друг друга. Я смотрел ему в глаза, когда сбил его на скорости сорок миль в час. По ветровому стеклу выстрелили длинные извилистые трещины, что-то прогрохотало по крыше и свалилось на дорогу в красном свете тормозных огней.

Не думать о делах – вот это идеальный день. Когда ты просыпаешься, пытаешься вспомнить, сколько сегодня тебе нужно успеть сделать, и понимаешь, что день свободен. И завтракать можно час, и фильм посмотреть, не боясь никуда опоздать. Ничего не надо, только ощущение выходного в голове.

– Куда пойдем? – спросила Надя, когда он ее потянул в сторону центра. Она тут же увидела его улыбку, когда он обернулся к ней: – А разве это имеет значение? – И правда, без разницы.

Паша и не догадывался, как в жизни ему не хватало дружбы, пока не обрел ее.

– Чего ты удумал? – Танцы, Надежда, танцы. – Тут люди кругом. – Супер! Ты ж балерина, тебе не привыкать танцевать перед публикой.

Надя сама не могла объяснить, что переменилось в ней за один день и одну ночь, только Димина улыбка, когда она увидела ее сегодня в школе, такую ленивую и обольстительную, вдруг стала будоражить воображение и радовать сердце. Вот и сейчас, пробираясь среди столов и стульев, она смотрела только на него, а он на нее, и, казалось, даже капли крови в ее теле танцуют танго, не говоря уже о сердце.

И все не шли у нее из головы светлые кудряшки и добрые глаза, скрытые за большими немодными очками, которые смотрели на нее как-то по-особенному в тот раз, когда покупали мороженое. Надю тогда поразил этот взгляд: такой по-мужски простой, искренний и о многом говорящий.

Я понял, что мне нужно остановиться, иначе я ее сломаю. А если я сломаю Пайпер, то погибну сам.

Каждый день дарит нам новое начало, Пайпер. Когда солнце садится, оно забирает с собой все плохое, чтобы завтра можно было начать с чистого листа.

Я хочу находиться в компании Пайпер Митчелл не больше, чем она хочет находиться в моей. Она просто ходячая неприятность. Социально опасный человек. Женщина на грани. Мне сейчас не нужны такие сложности. Не важно, сколько раз она появится в моих фантазиях.