Человек повернул голову и посмотрел на меня, наши взгляды встретились. На короткий миг мы были достаточно близко, чтобы заглянуть в мир друг друга. Я смотрел ему в глаза, когда сбил его на скорости сорок миль в час. По ветровому стеклу выстрелили длинные извилистые трещины, что-то прогрохотало по крыше и свалилось на дорогу в красном свете тормозных огней.

Алексей сумел рассмотреть немца. Невысокий, с тонкими губами и орлиным носом. Но сейчас этот человек не выглядел орлом, он был просто высокомерным представителем арийской расы.

Вот огненный фонтан взрыва опрокинул на бок немецкий бронетранспортер, Еще один вспыхнул как факел, от него стали разбегаться объятые пламенем фашисты. Многие враги полегли под гусеницами советских танков, их дымящиеся обезображенные трупы остались далеко позади.

Через несколько секунд стоявший на опушке «Зверобой» выстрелил. Первым же снарядом Логунову удалось поджечь фашистский танк, попав ему в моторный отсек.

Башня КВ поворачивалась, орудие посылало снаряд за снарядом. Искры летели от брони, когда в нее попадали немецкие бронебойные снаряды – танк жил и продолжал стрелять.

То, что увидел Алексей, заставило его стиснуть зубы от гнева и ненависти к врагу. На шоссе горели грузовики, лежали тела убитых красноармейцев, лошадей.

Пушечный выстрел пронесся над лесом. Соколов сдвинул шлемофон на затылок и прислушался. Точно, орудийный выстрел. И тут же ударили сразу несколько, один за другим.

Не думать о делах – вот это идеальный день. Когда ты просыпаешься, пытаешься вспомнить, сколько сегодня тебе нужно успеть сделать, и понимаешь, что день свободен. И завтракать можно час, и фильм посмотреть, не боясь никуда опоздать. Ничего не надо, только ощущение выходного в голове.

– Куда пойдем? – спросила Надя, когда он ее потянул в сторону центра. Она тут же увидела его улыбку, когда он обернулся к ней: – А разве это имеет значение? – И правда, без разницы.

Паша и не догадывался, как в жизни ему не хватало дружбы, пока не обрел ее.

– Чего ты удумал? – Танцы, Надежда, танцы. – Тут люди кругом. – Супер! Ты ж балерина, тебе не привыкать танцевать перед публикой.

Надя сама не могла объяснить, что переменилось в ней за один день и одну ночь, только Димина улыбка, когда она увидела ее сегодня в школе, такую ленивую и обольстительную, вдруг стала будоражить воображение и радовать сердце. Вот и сейчас, пробираясь среди столов и стульев, она смотрела только на него, а он на нее, и, казалось, даже капли крови в ее теле танцуют танго, не говоря уже о сердце.

И все не шли у нее из головы светлые кудряшки и добрые глаза, скрытые за большими немодными очками, которые смотрели на нее как-то по-особенному в тот раз, когда покупали мороженое. Надю тогда поразил этот взгляд: такой по-мужски простой, искренний и о многом говорящий.

Ход времени — единственное, в чем мы можем быть уверены в этом мире.

В их картине мира нет места таким, как мы. Если бы они знали о нашем существовании, то решили бы, что даже ад для нас — это слишком мягкий приговор.

— Но какой смысл что-то делать, если не доводить дело до конца. — И про жизнь ты тоже так скажешь? Жизнь же тянется без всякого смысла. С этим я не могла поспорить. Иногда я задумывалась о протянувшихся в будущее днях, неделях и месяцах, и они казались мне даже бледнее вчерашнего или позавчерашнего дня.

Чулан. Дверь. Рука, тянущаяся к ручке двери. Он решил, что это его рука, хотя не мог управлять ею. Он был лишь пассажиром. Наблюдателем. Посторонним, и только. Ручка повернулась. Дверь открылась. Где-то за его спиной плакали и кричали три мертвых мальчика. А из чулана появились кошмары. Из чулана появилась скорбь. Из чулана посыпались кости.

Он хотел плакать, кричать, хотел, чтобы его услышали. Хотел, чтобы весь мир узнал, где он. Но тогда вернулся бы тот человек. Он не любил, когда тот человек возвращался. Ненавидел это. Ненавидел то, как тот человек смотрел на него, ненавидел то, как звучал голос того человека в темноте – словно задыхающийся шепот…

Логан прислушивался, пока шаги Кейтлин не затихли в дальнем конце коридора. Потом расстегнул манжет рубашки и принялся закатывать рукав. – Послушай, Джек, зачем же вести себя, как уличный бандит? – сказал ему Хендерсон. Логан ничего не ответил. Он закатал один рукав и принялся за второй.

– Вы сказали, что он вел себя не так, как обычно, но не было ли чего-нибудь еще? Ничего из того, о чем он говорил, не показалось вам странным? – Нет, он только волновался, что собака заблудится. Только из-за того, что он так сильно встревожился, я… – Дункан нахмурился, потом несколько раз моргнул, словно застигнутый врасплох какой-то мыслью. – Погодите. Эд. Он спрашивал про Эда.

Это фото было меньше остальных – и единственным из всех не было цветным. Оно легло поверх предыдущих снимков, шлепнувшись ровно посередине. Дилан Мьюр привязан к стулу, слезы проложили дорожки по его грязным щекам. Логан, даже не глядя, видел выражение лица мальчика. Каждую черту. Каждую складку. Каждый миг страдания, запечатленный на этом лице. Он запомнил всё это.

– П-похоже, с-славный мальчик. – Слова по-прежнему сходили с его языка медленно, с трудом. Логан мысленно досчитал до пяти, прежде чем продолжить: – Да, он был славным мальчиком, Оуэн. Хорошим, добрым. Его все любили. Друзья. Сестра, родители. Замечательный малыш. А потом он умер.

Я понял, что мне нужно остановиться, иначе я ее сломаю. А если я сломаю Пайпер, то погибну сам.

Каждый день дарит нам новое начало, Пайпер. Когда солнце садится, оно забирает с собой все плохое, чтобы завтра можно было начать с чистого листа.

Я хочу находиться в компании Пайпер Митчелл не больше, чем она хочет находиться в моей. Она просто ходячая неприятность. Социально опасный человек. Женщина на грани. Мне сейчас не нужны такие сложности. Не важно, сколько раз она появится в моих фантазиях.

Один день. Я знаком с Пайпер Митчелл всего один день, но уже не могу выбросить ее из головы. Она совершенно не похожа на женщин, которые привлекали меня раньше. Не похожа на мать Хейли. Не похожа на толпы фанаток, вешающихся на меня, как только они узнают, что я профессиональный футболист.

Клянусь богом, если рыцари в сияющих доспехах действительно существуют, то Мейсон – мой рыцарь.

– Она манипулирует тобой, как и всегда. Она заставила тебя стыдиться того, что ты хочешь свое собственное имя. Тар, неужели ты считаешь, что это и есть любовь?

– Неправда, – возразила я резко. – Чтобы быть таким добрым, как ты, и видеть лучшее во всех… для этого требуется больше храбрости, чем у меня когда-либо будет. Именно ты – тот, в ком нуждается империя, Дайо. Без тебя Аритсар станет бессердечным.

Я не призрак! – кричала я без слов. – Я – не ничто! У меня есть имя. Я не сгину в забвении, как все прежние девочки-Лучезарные.

Лишь одна вещь в мире сильнее желания. И это – цель.

– Ты думаешь, что я наивна. – Нет. Я думаю, что ты – надежда всего Аритсара.

Фотография была для меня всем. Не существовало ничего, что значило бы для меня больше, ничего, что делало бы меня хоть приблизительно такой счастливой, как момент, в который я понимала, что поймала идеальный снимок.

Мне нужно было просто услышать его смех, чтобы мне сразу стало легче.

— То, что мне пришлось распрощаться со своими пиджаками, и так достаточно новый имидж. Я же буду похож на косплеера, если оденусь во что-то подобное, — произнес он, кивая на куртку. В качестве эксперимента я накинула ее на него. — Ты будешь выглядеть в ней сексуально. Это заставило его умолкнуть.

Кто полюбит меня несмотря ни на что — ни на мое прошлое, ни на совершённые ошибки.

Мы — не то, что они о нас говорят, Сойер. Не позволяй себе поверить в это.

Неужели думаешь, что счастье кроется лишь в том, какое светило царствует над твоей головой? Мы сами определяем, каким оно будет, даже если не можем повлиять на события.

Неизвестно, что ожидает их после гибели, оттого не торопятся они умирать.

Разве то, кем были их предки, может предрешить, кем будут они сами?

Иногда отсутствие стиля меня несколько беспокоило. Кто, в конце концов, не хочет избавиться от кого-то оригинально? Но было бы верхом тщеславия сосредотачивать все мои хрупкие планы вокруг визуальных эффектов. Именно это может погубить — спросите большинство убийц, которые угодили за решетку из-за возвращения на место преступления — полюбоваться работой и привлечь внимание.

Начало гонки было восхитительным — скоро еще одно имя можно будет вычеркнуть из списка, и их останется немного. А финишировав, я начинала искать хоть какую-то информацию о том, как семья это восприняла. Эта эйфория могла захлестнуть меня на несколько дней. Конечно, вперемешку с легким страхом, что план не сработает и мне придется начинать все сначала. Но именно это и делало его таким пьянящим.

Всю поездку домой на такси я обдумывала любопытные идейки. Каким великодушным человеком был мой дядя — всего за двадцать минут он угостил меня выпивкой и подсказал, как его убить. И кто говорит, что богачи не помогают нуждающимся?

Натянув капюшон на голову, выскальзываю из центра и иду к главной дороге, где меня ждет такси. Там я на секунду торможу — кажется, будто за мной кто-то идет.

Бывало, в некоторых ситуациях я задумывалась, не посылает ли мне Бог знаки, чтобы я сошла с этого пути и начала нормальную жизнь. Но каждый раз я вспоминала, что не верю в Бога. А даже если он есть… то сам обрек меня на такое существование.

Несмотря на тревожность из-за скудной подготовки, меня охватывает азарт. Поправляя парик и накладывая макияж, я чувствую себя так, словно готовлюсь к незабываемому свиданию, а не к убийству своих бабушки и дедушки.

– Значит, вы испытали настоящее потрясение, когда узнали, что он отец двух девочек, – заметила Пайн. – Господи, как жаль, что я больше не курю, – сказала Холден-Брайант и бросила на Пайн проницательный взгляд. – Какова истинная причина вашего визита? – Я намерена сказать вам нечто неожиданное и ошеломляющее. И очень надеюсь, что для вас мои слова станут шоком. А потом мы поговорим.

Пайн ощущала вонь собственного пота, когда сидела в одиночестве в камере, прикованная наручниками к металлической скамье, которая крепилась болтами к полу. «Вот уж никогда не могла представить, что буду смотреть на мир с этой стороны решетки», – подумала она.

Оба вскочили на ноги. Этли готовилась провести новую атаку, но поскользнулась и упала. Убийца воспользовался моментом и побежал, придерживая сломанную руку и рыдая от боли. Через несколько секунд он исчез. Где-то вдалеке распахнулась и хлопнула вторая дверь. – Ненавижу гребаных кошек! – прокричала она ему вслед.

Еще до того, как выйти из лифта, Аксильрод заказала «Убер». Как только они вышли из здания, к ним подъехал темный внедорожник. – За нами, – сказала Аксильрод. Этли села в машину первой. Это было последнее, что она вспомнила, когда пришла в себя в каком-то темном месте рядом с мертвым телом.