Всего в каких-то двадцати метрах от нее, рядом с большим раскидистым кустом, темнел зловещий силуэт огромного животного. Но не это испугало Нину, а то, что на нее смотрели в упор два глаза, светящиеся в темноте желтоватым огнем, и в этих двух светя-щихся точках читались лишь безумная ярость и звериный гнев.

Ветки с силой хлестали по лицу и телу, разрывая в клочья тонкое летнее платье и норовя ежесекундно ранить глаза. Чтобы хоть как-то от них защититься, беглянка выставила перед собой руки. Однако это не сильно помогало – кисти и предплечья вскоре были ободраны в кровь и приносили нестерпимую жгучую боль при каждом прикосновении. Но Нина терпела и, стиснув зубы, продолжала бежать.

– И чего же я хочу? – Нового персонажа для роликов. Тебе скучно, а я кажусь веселым вариантом, но ты ошибаешься. – Вообще-то мне уже весело. Ты интересная. – А ты странный. – И красивый. Не забывай об этом.

– Разбуди меня, когда доедем. – Поцелуем?

– Причисляешь себя к великим? – Если не стремишься к вершине, остается только ползать у подножия горы. – Это твой статус в «На Связи»? – Смейся-смейся. Однажды ты увидишь меня на обложке журнала, вспомнишь этот вечер и заплачешь.

Поворачиваю голову, Кирилл зеркалит мой жест. Смотрит внимательно, с увлеченностью и жгучим любопытством. Нет, Джек Фрост, ты мне не подходишь – слишком хороший.

Самое важное, что у нас есть – возможность выбора. Судьбы не существует. Когда вы говорите, смирившись с неудачей, «так суждено», вы выбираете эту неудачу. Говорите «я такой», выбираете таким быть. Наши силы ничем не ограничены, а чувства могут длиться бесконечно долго, если вы их выбрали и продолжаете делать это каждый день.

– Я горжусь тобой, – хрипло произносит он. – Честно. Пойми правильно, я не претендую на твои заслуги. Не собираюсь сравнивать и проводить параллели. Я… у меня слов нет. Ты такая умница, Ален. Это потрясающе. Ты потрясающая!

Не часто я слышала эти слова, а ведь когда-то они были главной целью в жизни. Получить любовь, заслужить ее. Выстрадать и вытерпеть. Хорошо, что мне помогли понять, как на самом деле это работает. Любовь всегда с тобой. К себе, к миру, к людям. Ее нельзя требовать, нельзя купить или обменять.

Вот за что я люблю встречи с бабушкой, так это за рассказы о маме и папе. Пусть они уже не со мной, но я их часть. Их обоих.

– Тебе удобно? – спрашиваю я. – Переживаешь за меня? – колко усмехается он. – Какая ты все-таки дурочка, Алена. Спи давай. Мне нормально.

– Вряд ли мне будет достаточно дружбы, – голос Мнаца застает меня перед открытой дверью. – Вряд ли мне будет достаточно роли игрушки. – Тогда попытайся влюбить меня. Он бросает мне вызов? Какая глупость! – Даже пробовать не стану, – отвечаю я и поспешно выхожу из комнаты. Тяжелый вздох срывается с губ. Не знаю, кто вообще может влюбить его в себя, но это точно не я.

— Вообще-то у нас сейчас «ОБЖ». Я не могу пропустить подробный разбор инструкций по поведению в чрезвычайных ситуациях. — Что бы ни случилось, становись в дверной проем и звони в службу спасения. — А если укусила змея? — Укуси ее в ответ. Пусть знает, каково это.

Вот так люди и вычеркивают тебя из жизни. Мама сделала это с папой, а Сева со мной. Наверное, у них были причины. Наверное, им так лучше. А значит, нет ничего вернее, чем отпускать тех, кто не хочет быть рядом.

— Итак, переходим к не менее важному моменту… как сделать из тебя книжную героиню? Просматриваю еще один список, держать себя в руках с каждым пунктом становится все труднее: — Все это похоже на биполярное расстройство. Быть милой, но отвечать колко. Смотреть в глаза, закусывать нижнюю губу… Это обязательно? — Все, что здесь написано, обязательно. Выучи, через пару дней начнем репетировать.

— Давай подумаем вместе. Ты стройная… — Я вешу пятьдесят три килограмма. — С ростом метр семьдесят! А еще ты милая… — В каком месте? — У тебя длинные волосы. — Тоже мне достижение. — Хорошее чувство юмора. — Колобок повесился от моих шуток.

— Я хочу проверить, насколько реальными могут быть книжные истории и работают ли их законы в жизни? Можно ли влюбить в себя плохого парня, если ты точная копия книжной героини? — Нельзя, — усмехаюсь я. — Но почему-у-у? Вдруг и правда сработает. Вдруг романы не врут. — Шансы — один на количество звезд в Млечном Пути.

Если Майра ее чему и научила, то это тому, что от силы есть прок лишь тогда, когда она под контролем. Неуправляемый гнев бесполезен. Бык, беснующийся на плоту, непременно утонет.

«И совершу над ними великое мщение наказаниями яростными; и узнают, что Я Господь, когда совершу над ними Мое мщение». Закрыв страницу браузера, Рэйчел подумала о том, чтó Николас Драммонд сказал о друзьях Криса. «Скажем просто, у них на дороге лучше не вставать». И пробормотала два слова. – Твою. Мать.

– Меня зовут Майра. Это не настоящее мое имя, но вы будете звать меня так. Здесь мы настоящими именами не пользуемся, потому что хоть я и собираюсь надрать вам задницы по самые уши, я хочу, чтобы вы чувствовали себя в безопасности. Защищенными. Вы все здесь потому, что вляпались в какое-то дерьмо. Скверное дерьмо. Дерьмо, от которого люди послабее падают лапками кверху и издыхают.

Эрик – хороший паренек. Нет, прекрасный. Но Рэйчел ждала, чтобы он совершал все те сумасбродства, что и она в детстве, вел себя безрассудно и капризно, как и пристало подростку. Ей хотелось, чтобы Эрик попал в неприятности. Выбил окно бейсбольным мячом. Выпил пива. Показал голую задницу в окно автобуса, когда рядом проезжает другой, полный монахинь. В конце концов, разбил пару-тройку сердец.

Одна-единственная слезинка наедине с собой. Больше нельзя. Нельзя дать себе утонуть в чужих горестях. Джону Серрано приходится что ни день переплывать целый океан скорби. И не ее дело швырять ему спасательный круг всякий раз, когда его уносит. Рано или поздно, печально подумала Талли, Серрано пойдет на дно. И он не должен утащить ее за собой.

– На вашем месте я бы проверила ее зубы. – Зубы? – не поняла Талли. – Надо посмотреть, нет ли сколов на зубах, скорее всего на передних, на резцах. Они будут выглядеть, будто расколотый кубик льда. Зубы, сломавшиеся от падения, превратились бы в пыль, как растоптанный кренделек. А я говорю о куда более аккуратном сколе.

Слышал еще несколько оригинальных теорий. Ты путешествовала автостопом и была убита на какой-нибудь трассе, всего лишь одна из тысяч пропавших девушек, погибших от рук неизвестного. А еще есть Юнис, у которой, как ты помнишь, весьма мрачные фантазии. Юнис полагает, что из чувства стыда твоя мать убила тебя и похоронила в лесу за твоим домом. Этого достаточно?

Я там никому ничего не сказал. Ты ведь это хотела узнать? За полгода я почти ни слова не произнес, поэтому, вероятно, меня и держали так долго. Иногда хотелось выговориться. Врачи все равно обязаны хранить тайны пациентов. Но я не желал облегчать свою ношу. Да и ты мне этого не желаешь.

Я делаю то, что должна была сделать в первый раз. Бью его ногами в лицо. Он отпускает руль, и автомобиль, перелетев через ограждение, падает в холодное озеро. Мы медленно тонем. Я действую без колебаний. Отстегиваю ремень безопасности и опускаю стекло, пока машина не ушла под воду полностью. Он без сознания. Я могла бы его вытащить, но он выглядит таким умиротворенным.

– Садись в машину, – повторил Профессор. – Багажник, – сказала я. – Вы должны засунуть меня в багажник. Профессор повернулся к Финансисту. – Какая-то она странная. – Везти меня в багажнике будет безопаснее, – сказала я, и это была чистая правда. Я говорила логично, однако мои похитители сделали только один вывод: у меня есть план, который они пока не могут разгадать.

Врунишка. Но спасибо тебе. Да, ты ответил на все мои вопросы. Хотя я ожидала, что событий будет больше. Мне казалось, с моего отъезда почти вечность прошла. Ты очень мало пишешь о себе. Полагаю, намеренно. Я звала тебя с собой. Ты остался там. Почему ты остался? Ты ведь мог бы стать кем угодно. Пожалуйста, прекрати ходить на ту могилу. Меня в ней нет.

Расчесавшись, я подровняла челку, отрезав несколько торчащих прядок. Натянула старые голубые джинсы и темно-синюю толстовку, остальные вещи сунула в чемодан, а затем покинула «Лебединое озеро» совершенно другим человеком. Кареглазой шатенкой. Метр шестьдесят семь, пятьдесят шесть килограммов, еще нет и тридцати. Я стала одной из очень многих; увидев меня, вы вряд ли запомните, как я выгляжу.

И не знаю, что будет со мной и тобой после этого лета. Даже если ты уже любишь кого-то другого, пусть у него тоже сердце замирает, когда ты смотришь на него своим взглядом. Я твой взгляд на всю жизнь запомню.

Никита замер. Через секунду, конечно, прижал ее крепче, но в те первые мгновения он был поражен тем, как приятно с ней вот так просто стоять. Он даже подумал, что нужно было тогда не поцелуя добиваться, а обнимать. Когда она пошевелилась, он легко опустил руки. Не хотелось ломать то хрупкое, что они вокруг себя возвели за эти несколько недель.

Они сидели под этим звездным окном, наверное, несколько часов. Много говорили, иногда танцевали, иногда молча смотрели наверх, на звезды. Чай уже давно остыл даже в термосе, а уходить из этого амбара – кто бы мог подумать! – Нине совсем не хотелось. Когда Никитины часы показали, что время близится к рассвету, он молча подав руку, пригласил Нину на последний на сегодня танец.

– Поцелуешь меня? – совсем тихо спросила она. Игра, которая развлекала их до этой минуты, уже была позабыта. – А пощечину не словлю?

– Скажи, что ты моя. – Я твоя, Бек. Не знаю, что я обещала ему этими простыми словами, но не могла сдержаться. В эту ночь эти слова были правдивее всего. Я буду его, пока он этого хочет.

Приподнявшись на локте, я любовалась этим гребаным божеством, сидевшим рядом со мной. Взъерошенные волосы и взгляд, обещавший, что он может сделать с моим телом намного больше, если я позволю. И в тот миг я поняла, почему остальные так преклоняются перед ним. Он был большим, чем я заслуживала, чем мне было позволено получить.

– Чего ты хочешь, Бек? – я ненавидела себя за эти чувства, которые он вызывал во мне. Я совершенно запуталась, не понимая его, но проще было взаимодействовать с его ненавистью, чем с этим. По крайней мере, с ненавистью я понимала, как он ко мне относился. Знала, чего ожидать. – О, я много чего хочу, Джози, – он потер подбородок.

Я словно тонула, целовала его так, будто он был моим единственным источником воздуха. Словно само мое существование зависело от его касаний. И часть меня боялась, что так и было. Что я больше никогда не испытаю ничего подобного.

Она будет умолять меня, а потом я заставлю ее пожалеть об этом. Она пожалеет о том, что вообще приехала в Клермон-Бэй.

– Ладно, Бек. – Люблю, когда ты так легко со мной соглашаешься. – А, ну вот и самодовольный Бек проснулся. – А он разве засыпал? – Ну какой же ты идиот.

Ящер опять повернул голову, смотрел на судно. Но не изменил направления, все так же скользил по воде, ничуть ее не вспенивая – я бы сказал, преспокойно, уверенно. Страха перед судном в нем не чувствовалось нисколечко. Оно и понятно – вряд ли на него когда-нибудь охотились с кораблей. Учитывая размеры и несомненные клычищи...

И, наконец, главное. Немцы у нас столько разграбили... Иные нешуточные культурные ценности так и пропали неведомо куда – знаменитую Янтарную комнату до сих пор не нашли, куда девалась, неизвестно. Чернозем эшелонами в Германию вывозили...

И точно, стартер полыхал вовсю. Витя сорвал провода с аккумулятора, и мотор заглох. Я сшибал огонь куском брезента и довольно быстро с ним разделался. Коломийцу работы не нашлось, и он суетился возле нас, чтобы не стоять столбом, подавал какие-то советы, абсолютно бесполезные.

Он этак небрежно пошевелил пальцами, и рядом с ним возник человек в нашей летной форме, со знаками различия капитана. Словно бы вполне реальный человек из плоти и крови, не какой-нибудь полупрозрачный призрак. Только не живой, а мертвый.

В День Святого Патрика она познакомилась не с ровесником – с парнем года на четыре ее старше. Этакий Пэдди в квадрате – ирландец по имени Патрик, студент. И закрутилась... Мэри о нем рассказывала скупо, но по некоторым обмолвкам я заключил, что он и был ее первой любовью. Иначе не случилось бы того, что случилось.

Довольно скоро я немало узнал о семействе Мэри – она охотно рассказывала. Японцы захватили Корею в девятьсот десятом году. И еще примерно за полгода до этого отец и дядя Мэри сообразили, к чему идет, – и ничего хорошего для себя не ждали. Отцу к тому времени было под тридцать, а дядя был десятью годами его старше.

В «Хорслейк Инн» кое-что произошло, что теперь не давало ему покоя. Он расстегивал ее спальник, когда она взяла его за руку. Ее горячая рука утонула в его ледяной, бесчувственной ладони. Он помнил, как чуть сжал свою руку, и ощутил, как трепещут ее пальцы, обхватившие его ладонь.

Я сложил бутылки в мусорный пакет и, прихрамывая, в одних черных тренировочных штанах, отволок его к баку, будто мертвую тушу. В некотором смысле так и было. Бутылки оглушительно звенели, но мне казалось, что звенит у меня под черепом. Безусловно, все это здорово и наверняка входит в какую-нибудь реабилитационную программу, делающую из бунтарей хороших послушных парней.

Это должно походить на засыпание, как при потере крови, правда? Я терял кровь: сознание угасает, боль слабеет, свет меркнет. Спокойствие, равнодушие. Совсем не страшно. Пожалуй, в какой-то момент приходит понимание, что все, чем мы занимаемся в жизни, это ищем способ умереть получше.

Говард усмехнулся, завязывая волосы в хвост. Я заметил, что его глаза могут менять оттенок. Кажется, это зависело от окружающего пространства, в котором чередовались то тени, то свет и, отражаясь в его радужке, влияли на ее оттенок. Как синева неба: чем меньше в атмосфере дымки и влаги, тем более насыщенным и глубоким получается цвет.

Спустившись по ступеням, Вивиан тут же оступилась и упала в снег. Стоя на четвереньках, чувствуя, как промокают джинсы, каким холодным становится металл под пальцами, подумала: а не прилечь ли, свернувшись калачиком, вслушиваясь в асимфонию волчьего хора? Заставила себя встать. Сделав десять шагов, обернулась и не увидела ничего, кроме метущего снега. Ни скульптуры, ни башни, ни света.