В пять лет сын, усвоив азы математики, проявил здоровый интерес к содержимому моего кошелька. Его интересовало, откуда там появляются финансы, и — особенно — принцип, по которому они исчезают. — Этот принцип интересует не только его, — многозначительно заметил мой муж, когда я предложила ввести в образовательную программу сына курс финансовой грамотности.

Подружки у меня красотки. Они одиноки по чистому недоразумению. А еще они умницы. Они понимают: свидания должны быть частыми, как походы за продуктами. Только тогда ты сможешь быть самой собой на свидании и вести себя естественно. А если у тебя одно свидание в год и ты собираешься на него, как на ЕГЭ, красишься-помадишься, то это будет сплошной стресс, а не свидание.

Во время купания Катя покорила сердце мальчика в желтых плавках. Мальчику купили кукурузу, но посолили, а соленую он не хочет. Он ходил за Катей и излучал щедрость: — Хотис куюзу? — Неть. — Бели. Она невкусная. Бели...

Позвонил редактор, попросил срочно поправить текст. Я бегу в комнату, сосредоточенная. — Ты куда? — спрашивает муж. — Править! — Править... Королева моя бежит править...

Я знаю, что многие ждут от меня серьезных, трогательных, берущих за душу произведений. Именно они получаются у меня лучше всего, потому что я умею честно и просто писать о том, что сложно и больно. Но иногда я устаю от вечной серьезности, от неустанной рефлексии и непомерного груза ответственности, и мне так отчаянно хочется здоровой порции хулиганства!

Адийоги первым подошел к духовности как к науке, а не как к вере; как к методу, а не постулату; как к пути, а не догме.

Моя истинная задача — позволить Адийоги проявиться в этом мире. Только это. Ничего больше ничего.

Любой может обратиться к наследию Адийоги. Оно не требует религиозности или веры. Это не теория. Наука Адийоги на все сто процентов основана на его личном опыте.

Более пятнадцати тысяч лет назад на вершинах Гималаев, где снега никогда не тают, а небо касается земли, появился Некто». Люди никогда не видели такого существа. Девять футов ростом, покрытый пеплом, со спутанными развевающимися волоса- ми. Иногда он сидел совершенно неподвижно. А иногда танцевал. Этот танец не поддается описанию: дикий и экстатичный, он будто вдыхал радость во всю Вселенную.

Цель йоги – мукти: свобода от физических и психологических ограничений. Цель йоги — сама жизнь: ревущая, безудержная, восторженная, необъятная, бесконечная жизнь. И эта свобода, как заявил Адийоги, доступна каждому человеческому существу.

Шива — это не очередной идол, которому молятся об удачной сделке. Если вы очищаетесь от того, что считаете собой, проявляется Шива. Можете назвать его любым именем, придать ему любую форму, или же, если в вас уже проявилось достаточно осознавания, можете увидеть его как бесформенную энергию или безграничное небытие. То, что включает в себя все, и одновременно «то, чего нет», — и есть Шива.

– «Лучше б умерла Алисия»? Ничего себе! – Так он и сказал. – И Алисия это слышала? – Конечно! А потом шепнула мне: «Он убил меня. Папа только что убил меня». Никогда не забуду ее слов!

Мужчина в темном снова там. Он появился сразу после того, как Габриэль уехал на работу. Я принимала душ и увидела жуткую фигуру из окна ванной. Сегодня он расположился поближе к дому, возле автобусной остановки, – словно в ожидании транспорта. Интересно, кого этот тип пытается одурачить? Я быстро оделась и пошла на кухню: из того окна лучше видно. Однако мужчина исчез.

Почему мама так поступила? Этого я уже никогда не узнаю. Раньше я думала, что мама хотела совершить самоубийство. А теперь расцениваю ее поступок как попытку убийства. Ведь, помимо мамы, в салоне машины находилась еще и я. А может, она собиралась убить только меня, а не нас обеих? Впрочем, нет. Это уже слишком. С чего бы ей желать смерти собственной дочери?

Как же я ошибался! Тогда я еще не знал этого, но было уже поздно: образ отца прочно засел внутри меня. Я внедрил его в себя, спрятав в области бессознательного. Куда бы я ни бежал, я нес его с собой. В голове звучал адский, неумолимый хор из размноженных голосов отца: «Бестолочь! Позор! Ничтожество!».

Я – Тео Фабер. Мне сорок два года. Судебным психотерапевтом я стал из-за того, что крупно облажался. И это чистая правда, хотя, конечно же, это не то, о чем я говорил на собеседовании.

Это казалось единственным логичным объяснением всего случившегося. Иначе зачем ей связывать любимого супруга и стрелять ему в лицо в упор? И чтобы после такого не было раскаяния и объяснений? Она вообще не говорит. Сумасшедшая, не иначе.

– У каждой битвы есть другая сторона. Историю пишут победители. – А если победителей нет? – Тогда – уцелевшие.

Но свобода есть и бесполезность тоже. Свободный дом – ничейный дом, кто захочет, тот в нем и поселится. А ты ведь не умеешь и не хочешь быть бесполезным. Не так ли, а?

– Любовь – очень сильная штука, – задумчиво сказал Жуга, глядя вдаль. – Она поглощает тебя всего без остатка, заставляет делать всякие глупости, отравляет, как яд… Я ненавижу это чувство.

На пути в рай всегда лежит чей-нибудь ад.

Фетальная медицина ставит перед врачами множество этических вопросов, ведь пациентов всегда двое: мать и ребенок. Порой они находятся в конфликте. И, хотя внимание сосредоточено на ребенке, основной контакт идет через мать.

Если главный акушер-гинеколог приходит, поместив твое имя на первое место в списке дел, с состраданием смотрит на тебя и похлопывает по плечу со словами: «Вы отлично держитесь», ты понимаешь, что все и правда плохо.

Многие неонатологи принимают решение о реанимации на основании не срока, а веса ребенка. Если младенец весит не меньше 500 граммов, у него есть шанс выжить. Даже у рожденных на 22-й неделе детей неплохие шансы, если вес нормальный.

Майкл перенес четыре операции и родился на 33-й неделе. В отделении интенсивной терапии он провел два месяца. Через неделю после рождения прошел шестичасовую операцию на грыже. Спустя пару месяцев диафрагма разошлась, снова потребовалось медицинское вмешательство. Ему сделали фундопликацию по Ниссену, которая решила проблему с рефлюксом. Потом случился коллапс легкого. Казалось, Майкл не выживет.

Женщины, заботящиеся о своих детях дома, могут говорить с ними без боязни быть услышанными. В отделении такой возможности нет. Матери могут замкнуться, потому что им сложно выражать свои чувства. Мне казалось, что этот страх похож на боязнь сцены — ты будто всегда в центре внимания.

Мужской, отцовский, опыт, безусловно, важен, однако эта книга рассказывает в первую очередь о материнском: о том, каково это — когда беременность пошла не по плану; каково быть ребенком из нового поколения; каково иметь больного малыша и жить без доступа к современным методам лечения стран первого мира.

Как бы ты ни старалась оставаться прежней, ты все равно будешь только такой, какая ты сейчас, сегодня.

Надо только хорошенько выспаться, или пореветь минут десять, или съесть целую пинту шоколадного мороженого, а то и все это вместе, – лучшего лекарства не придумаешь.

Возьми лето в руку, налей лето в бокал – в самый крохотный, конечно, из какого только и сделаешь единственный терпкий глоток, поднеси его к губам – и по жилам твоим вместо лютой зимы побежит жаркое лето…

Первое, что узнаешь в жизни, – это что ты дурак. Последнее, что узнаешь, – это что ты все тот же дурак.

Когда человеку семнадцать, он знает все. Если ему двадцать семь и он по-прежнему знает все – значит, ему все еще семнадцать.

У всех бывают падения, и свое я пережила довольно рано. И сумела подняться. Я усвоила: падают не неудачники, падают живые люди.

— Большинство людей свободы боится, — заметила Аня. — Большинство готово вечно смотреть, как рискуют другие, но никогда не делает того же сами. Однако секрет в том, что, если бы не было ни одного рискнувшего, большинству было бы не на кого смотреть, — возразила даитьянка. — Пугает неизвестность.

Люди упускают саму жизнь в погоне за смыслом.

Мы часто боимся сделать неправильный выбор и топчемся на месте, ничего ровным счетом не предпринимая. Должно произойти нечто такое, что непременно подскажет: эта дорога — твоя.

Магией люди называют все, что не могут объяснить. А что могут, называют наукой.

Он прервал поцелуй, чтобы опустить глаза на меня. — А это зачем, Каллахан? — А почему из нас двоих только я голая? — Ну… – засомневался он. – Я, конечно, шел сюда не для того, чтобы демонстрировать свои благородные намерения… — Хартли. – Я посмотрела ему в глаза. – А тебя что, можно принять за человека, у которого есть благородные намерения?

– Видимо, вся суть в ожиданиях, – пробормотал я, штурмуя вторую ступеньку. – Как всегда и во всем, – тихо согласилась она.

Но надежда хитра – она появляется везде, где бы ты ни спрятался.

Внезапно я поняла, что мы сидим очень близко, и он держит меня за руку. Воздух между нами, казалось, сгустился, а его глаза смотрели в мои так, как будто бы мы были одни во всем мире. Но проблема в том, что мы не были.

За сизым забором, достававшим ему до середины груди, лениво прогуливался отец. Он с иронией оглядывал Гороховую улицу, задирая нос так, будто был Сальвадором Дали, посещающим хохломских ложкарей.

Ветер швырнул Степе в лицо неопознанную мелкую шелуху. Коляска дребезжала колесами, люди удивленно посматривали на отца с ребенком, развившего гоночную скорость. Навстречу шкандыбала толстая старуха с продуктовой сумкой-тележкой, Степа вильнул, уклоняясь от нее, но старуха зачем-то тоже вильнула – бзынь! – тележка и коляска соприкоснулись и сцепились колесами.

Он нашарил в кармане какую-то мягкую тряпочку и вытер ей вспотевший лоб. Стоявшие по соседству подростки прыснули и разразились ослиным ржанием, и Степа догадался посмотреть, что у него в руке: розовые кружевные трусы. В сердцах Степан бросил их в урну и покатил, куда глаза глядят.

Над Домском в чернильном небе распустили иголочные лучи звезды. Ветер ерошил макушки деревьев. На черном крыльце распахнулся желтый прямоугольник входа и в нем возник силуэт двухголового создания о четырех руках, о четырех ногах. Две пары конечностей резво извивались. «Я тебя породил! Я тебя и убью!» – кричало в ночь создание возмущенным баритоном и отвечало себе вторым голосом: «Угу, размечтался»

Над комодом раньше висел портрет густо накрашенной мадам кисти какого-то нидерландского экспрессиониста, а потом, в ознаменование новой эпохи в своей жизни, Юля заменила эту репродукцию на другую: ренессансную мадонну, удивленными глазами взиравшую на своего бэби. И вот, здрасьте-пожалста, теперь мадонна Юлия сбегает от младенца!

Бомм, бомм! – через комнату прокатились снежными шарами несколько колокольных ударов. За окном ветер теребил яблоню, и на столе танцевали резные тени; на вазе, на синей глазури пульсировал блик, а в банке цветочного меда – полупустой, полуполной – то вспыхивало, то угасало сияние. Степа макнул в сияние белый хлеб, унес и поймал ртом тягучую нитку.

Не так давно мы с мужем решили развлечься, купили билеты на «Горе от ума». Ни Степа, ни я не ожидали ничего необычного и разинули рты, когда поняли, что действие перенесено в Африку. Скалозуб оказался белым плантатором, Чацкий имел темно-синий цвет кожи, Софью изображала тучная пенсионерка, а Молчалин расхаживал по сцене в одних красных стрингах.

– Мы с Таней в интернете как в джунглях, – призналась собеседница, – вот Антон там лихо плавает. Поэтому он занимается нашей почтой. Мы письма никогда не открываем, все дела в сети мальчик ведет. Слава богу, избавил нас от докуки. На имя Тани пришло письмо: «Знаю правду о рождении мальчика Шкафина». Без подписи.

– Слушай, чего скажу. У нас в магазине все бабы незамужние. Глянь на них! Чего только не делают! Причесанные, намазанные, на каблуках рассекают, кофточки с вырезами, лифчики хитрые понакупили, груди как арбузы, в фитнес носятся, попу качают. И что? А не фига. Познакомятся с парнем, месячишко-другой с ним погуляют, и... удрал женишок.