Запретный. Недоступный. Чужой. Может, все дело в этом? Я хочу его только потому, что знаю, что никогда не смогу быть с ним? Да, все дело в этом. Я делаю глубокий вдох и выдыхаю напряжение, осознавая, что все это лишь детская игра: я хочу чего-то, чего не могу получить.

Я не просто завидую отношениям Эрин с ее мужем – я завидую ее отношениям с этим конкретным мужчиной. Мужчиной, который защищает шлюх. Мужчиной, который идет на матч с красивой девушкой, и не предает свою жену. Мужчиной, который – я точно знаю – будет защищать своего ребенка, чего бы это ни стоило. Мужчиной, в которого я по уши влюблена, но который никогда не будет моим.

У всех что-то происходит. А у меня что? Мужчину... не хочу. Детей... ненавижу. Счастье... сильно переоценено. Чувство собственного достоинства... отсутствует. Самоуважение... уехало в отпуск вместе с чувством собственного достоинства.

Завтра наступит другая жизнь, но в одном я уверена: некоторые связи ткутся десятилетиями, другие быстро становятся нерушимыми. Таковы очевидности. Что бы ни случилось, это останется с нами.

Теперь я уверена, что израненное обнаженное сердце воспринимает любовь животным, почти первобытным способом, притягивает ее, захватывает, питается ею, выходя за пределы своих возможностей. Все остальное теряет смысл.

За годы жизни мы встречаем тысячи людей. Между нами протягиваются невидимые нити, из которых ткется полотно бытия. Некоторые связи эфемерны, другие долговечны, и все оказывают влияние на наше существование. Все люди важны – от тех, с которыми обмениваешься парой слов в очереди, до тех, с кем проходишь часть пути вместе.

Давно так хорошо себя не чувствовал. Сегодняшнюю ночь не придется спать в метро. За двести евро я купил дом.

Эта квартира должна была стать временным убежищем, но превратилась в родной дом, а идеальные незнакомцы, которым отводилась роль «сонанимателей», стали моими друзьями.

В два года я упала с деревянной лошадки, катаясь на карусели. Так появился мой первый шрам. В тридцать лет я встретила Жереми. И получила восьмой шрам.

Вы считаете, что любовь – чувство, которое придумали и активно рекламируют в кино. Это не так. Любовь – самая реальная вещь на свете. И она заслуживает большего уважения, чем ей воздают. Сейчас весь мир в ваших руках, вы свободны любить, вот только не осознаете этого.

Это всего лишь фантазии и такую любовь, какой она представала в рассказах бабушки, Фабьен может никогда не испытать – та любовь осталась в прошлом, когда все было иначе.

Надежда. Снова надежда. А много ли надежды осталось сейчас в мире? Меньше, чем нужно? Или все же достаточно?

Эстеллу преобразило платье из золотого шелка, сделав ее женщиной, которая думает о всеобщем благе больше, чем о себе и готова выполнить бессмысленное поручение и встретиться в театре с незнакомцем, потому что человек, которому она доверяет, сказал, что так надо.

Охота на Гратиса — самая живая часть моей жизни. И мне действительно хотелось бы довести дело до конца, поставить галочку и самоутвердиться. Почему нет? Я не ищу легких путей.

— Милая, снимай броню хоть иногда. Мы стадные животные, как ни крути. Ты не должна справляться со всем в одиночку.

— А ты не из робких, верно? — Ничего в этой жизни не дается просто так. Что плохого в том, что я пытаюсь взять то, что могу?

Высокий, подтянутый, широкоплечий, как профессиональный пловец, а эти темно-русые кудряшки... Ох, сколько девчонок, должно быть, тащится по нему. Если бы мое сердце было свободно, то я бы тоже присоединилась к их числу, но… я уже эмоционально занята.

Хоторны никогда не выдают своих тайн.

Его собственный мир только что разлетелся вдребезги из-за новости об отце — а он всё равно думает обо мне.

Может, именно поэтому мы уже который день ломаем себе головы и не можем найти ответ. Потому что это не игра. Пока что. У игр есть правила. И победитель.

Мне вообще ни о чем не хотелось думать, поэтому я поцеловала парня, стоящего передо мной. На этот раз поцелуй не был ни грубым, ни торопливым. Он был неспешным, ласковым, пугающим, безупречным. Впервые за всю свою жизнь я не чувствовала одиночества.

Позволь посвятить тебя в одну фамильную тайну Хоторнов, Наследница: победа важнее любых правил.

Сердце Брэма – это ларец-головоломка, и я не знаю, как открыть его.

Мне хочется провалиться сквозь землю. Больно любить того, кто не любит тебя.

Судьба насмехается надо мной. Какая изощренная пытка – быть рядом с Брэмом, но не вместе с ним.

Я хочу одного – и всегда хотела, когда речь шла о любви, – иметь выбор. Хотела и хочу, чтобы я сама могла выбрать, кого мне любить. И чтобы этот кто-то мог сам выбрать меня. Поэтому-то я и просила матушку не гадать мне о моем суженом.

«И пусть сколько угодно говорят, что в спорте нельзя иначе и характер воспитывается наказа- ниями, — до чего больно смотреть, как Юра, весь в ледяной крошке, ползет из последних сил, а тренер и остальные громко хохочут. Наплевала на конспирацию, встала в полный рост, выкрикнула: «Ну вы и сволочи!»»

«Те, кто ставит скромные цели, всегда будет считать копейки и бороться за выживание, — вну- шала наставница. — К черту швейную мастерскую. Дом моды! Верь в себя, тогда и другие поверят!»

«Белые зубы», впечатляющий дебютный роман Зэди Смит, опубликовали, когда автору было двадцать четыре года. Большое, яркое, изобилующее персонажами произведение написано с человеколюбивой комической живостью, свойственной Чарльзу Диккенсу. Повествование увлекает темами изгнания и миграции, которые встречаются в книгах Салмана Рушди, и в нем есть честолюбие и энергия, как у Дэвида Фостера Уоллеса.

Магический реализм процветал в творчестве писателей из стран, подобных латиноамериканским, где историю творили войны, революции и диктаторы. И часто эта история ощущалась как нечто сюрреалистичное, то, что нельзя втиснуть в рамки обычного повествования. Кроме того, сам Маркес увлекался фантасмагорическим: это связано с историей его семьи, пережившей и гражданские войны, и политические потрясения.

В книге «Сто лет одиночества» автор рассказывает историю вымышленного города Макондо и семи поколений семьи Буэндиа. В итоге повествование читается как своего рода мифологизированная история Латинской Америки, как библейский эпос о потерянном рае, о превратностях жизни в падшем мире.

«Великий Гэтсби» — элегия эпохи джаза и настороженный, но увлекательный портрет эдакого Готэма 1920-х, написанный кистью блистательной прозы. И где-то глубоко — это история об иллюзиях, утраченных и Ником, и Гэтсби. А прозрение влечет за собой эмоциональное истощение, о чем Фицджеральд позже писал в автобиографическом эссе «Крушение».

Ни один писатель-романист так не углублялся в поиск сюрреалистичного в нашей недавней истории, как Дон Делилло. Он создает яркую диаграмму американской истории, охваченной лихорадкой, — и с поразительной дальновидностью описывает, как случайные вспышки насилия и паранойя вкрадываются в коллективное подсознание, а воображением нации завладевают знаменитости и террористы.

Хорошая классическая литература не только рассказывает о временах, в которые написана. Она актуальна через десятилетия или столетия — и каким-то сверхъестественным образом предвосхищает свершения дня сегодняшнего.

Убийцы типа «ассасин» почти всегда ориентированы на миссию, хотя эта миссия может быть политической, социальной или глубоко личной. Дэвид Берковиц не имел сексуальных контактов с жертвами, но его преступления были компенсацией собственного чувства сексуальной неполноценности. Он не только убивал пары, достигшие тех отношений, которых не было у него самого, но и стремился к славе и известности.

Серийный убийца, который гордится своими преступлениями и испытывает личное удовлетворение, всегда пребывает в тисках эмоций. Поделишься с кем-то — рискуешь попасть за решетку, держишь в секрете — остаешься никем. Преступникам, для которых акт убийства является наиболее важным аспектом их жизни, аспектом, придающим ей смысл, эмоционально сложно не быть публично связанным с убийствами.

Чепмен больше не мог мириться с несоответствием между собой и своим бывшим героем, которого пришлось убить. Убийством он достигал сразу двух целей: Леннона больше не будет рядом, а значит, и сравнивать себя будет не с кем, и в то же время его имя навсегда будет связано с именем Леннона. Стать таким, как Джон Леннон, Чепмен не мог, но уничтожить его мог.

Я признаю, что почти все убийцы, с которыми я сталкивался на протяжении многих лет, были психически больны в той или иной степени. Они склонны к нарциссизму, паранойе и либо полностью лишены эмпатии, либо крайне избирательны в отношении тех, на кого распространяют свое сочувствие. Мы называем такой тип психической болезни дефектом разума, и этот термин говорит сам за себя.

В принципе, хотя Франклин и склонен к убийству, он в равной степени склонен к самоубийству. Франклин будет выглядеть высокомерным, надменным и самоуверенным, но на самом деле он трус. Его преступления — преступления труса. Он устраивает засады на ничего не подозревающих жертв вместо того, чтобы убивать их прямо с близкого расстояния, глядя в глаза.

Это желание быть лидером и контролировать ситуацию в сочетании с чувством собственной неполноценности проявлялось в его отношениях с женщинами. После недолгого брака он снова женился, и снова его невесте было шестнадцать. Став взрослым, вы не вступаете в брак с подростком, если только у вас нет потребности контролировать его или вы не ощущаете свою неадекватность в отношениях с другими взрослыми.

«Это ведь жало!» Бенджи не упомянул, что муравьи вида Dorylus обладают таким оружием. И Фрэнк знал, что это упущение не было вызвано забывчивостью. Насколько ему было известно, ни у одного вида муравьев нет жала подобного тому, каким обладают осы и пчелы. Еще раз присмотревшись, он лишь покачал головой. Не могло ли это оказаться некой аберрантной мутацией, вызванной вирусной инфекцией?

– После запроса директора Кроу я копнул чуть глубже, – сказал Бейли. – История пресвитера Иоанна протирается далеко за пределы тайны утерянных сокровищ. В ней упоминается еще и Ковчег Завета, который, как многие до сих пор верят, надежно спрятан где-то на просторах Эфиопии. И столь же любопытна связь этой сказки с легендами об Источнике вечной молодости.

– Вы не прошли через то, через что прошел я, через что прошли все эти люди. Годы коррупционного правления, две войны, забравшие семь миллионов жизней… Я научился доверять лишь тем, кто находится прямо у меня под боком. Храня молчание, я продвинулся дальше, чем сотни международных организаций, ошивающихся здесь.

– Это еще почему? – спросила Лиза, вновь привлекая внимание Уитакера. – Что может быть большей угрозой, чем способность находиться буквально повсюду? – Способность к постоянному изменению, – ответил Фрэнк. – Помимо своего изобилия, вирусы – это чуть ли не основные двигатели эволюции. Это крошечные машинные станции матери-природы – инструменты, которые она использует для генетических изменений.

Грей вздохнул. «Сойдет и это, пока мы не узнаем больше». И все же со следованием основному принципу «Сигмы» – всегда быть первыми – на сей раз вышла осечка. Припомнился рассказ Пейнтера про нападение и похищения в лагере ООН. Это не могло быть простым совпадением. Несмотря на все усилия «Сигмы»… «Кто-то тут нас опередил».

Паника удирающего бабуина не напугала стаю на крыше. Они по-прежнему орали и продолжали попытки раздергать жестяные листы. Огромный кусок железа согнулся и оторвался, в воду дождем посыпались гвозди. Проем наверху наполнили темные тени. Ндай лихорадочно пытался нащупать под водой свой автомат. Но даже если и получится найти его, будет ли толк от побывавшего в воде ствола? И успеет ли он?

Я плачу о своем сердце, которое хочет что-нибудь почувствовать, но не может.

Брелок, который столько лет напоминал мне о необходимости быть собой и прокладывать в жизни свой путь. Никогда не делать то, чего от меня ожидают. Этот чертов брелок сделал меня тем человеком, которым я стал.

Она – смысл моей жизни. Мое несчастное сердце бьется ради нее. Мой мозг поглощен мыслями о ней. Я принадлежу ей: мое сердце, моя душа, каждый мой вздох принадлежат ей.

Но это было раньше. До Бэйлор. Она изменила мою жизнь. Она изменила меня.