— Это будет весело, Кошечка. Я дернулась, и хлыст пощекотал мне шею. Готовилась к боли, но касание оказалось мягким. Если бы на месте Джона был кто-то другой, я бы поверила, что он хочет быть нежным. Но я знала Голдмана — он не любил, когда ему ставили условия. А значит, я поплачусь за свою дерзость.

Оказывается, слышать счастье в ее голосе так же приятно, как и чужие крики боли.

— Запомни главное правило: я — хищник, ты — добыча. В моем мире все так. Держись рядом и помалкивай. Пат усмехнулась, но я заметил, как покраснело ее лицо, на мгновение слившись с цветом волос. О, да. Она ненавидела подчиняться. — Давай по-другому? — спросила она. — Ты — хищник, а я — человек, который всадит пулю тебе в лоб, если будешь плохо себя вести.

Странное ощущение накрыло меня с головой. Восторг. Счастье. И надежда… Такая сильная надежда. Невероятное незнакомое ощущение, когда тебя ставят на первое место. Она выбрала меня.

Не думать. Не думать. Не получалось у меня не думать. В моем бесноватом сознании плотно пустил корни ее ведьмовской образ.

И еще одна фраза Экзюпери, которую Максим так любил повторять: «Твоя роза так дорога тебе, ведь ты отдавал ей всю душу…» Настало время Розе отплатить своей душой…

Волна эмоций размером с цунами захлестнула меня, ослепляя желанием скорейшего возмездия. Только теперь я решил сделать все по уму, чтобы в очередной раз не разрушить все то, чего добивался потом и кровью.

А я в этот момент снова поймала его взгляд — Максим пробегал мимо, вытирая лоб, но нахальная мальчишеская улыбка все еще озаряла его красивое мужественное лицо.

Его взгляд прошелся электрическим разрядом по телу. До боли. До онемения. До срыва тормозов. Под кожу. По сосудам. Погружая прямиком в ад.

«— Ты — смысл моей проклятой жизни, Виттория. Я умру, если потеряю тебя».

«Я буду изо всех сил защищать тебя. Я буду любить тебя до самой смерти. С этой минуты я живу ради тебя, моя драгоценная жена».

«— Я заставлю тебя полюбить меня так сильно, что ты не сможешь без меня жить. Я стану твоим богом, ты будешь на меня молиться. — А я буду любить тебя так, будто ты — спасение моей души».

«Каждый день меня окружают красивые женщины, но ни одна из них не притягивает меня так, как эта маленькая лань с необузданными локонами и невинными глазами».

Хочешь сказать, что моя личная жизнь — вечное фиа- ско, потому что я тороплюсь в объятия к неправильным и опаздываю к правильным?

— А что думаешь о революции ты, Нострадамус? — Мяу, — мудро отвечает черный кот, щуря желтые глаза. — Интересная точка зрения, правда, немного индивидуа- листская… по-моему.

Лично мне нравится в смерти то, — говорит он спустя некоторое время, — что это конец, как у фильма. Если бы существовала реинкарнация, то жизнь была бы не фильмом, а сериалом.

Ты познаешь любовь в разных видах, разной силы, но не любовь, уготованную тем, для кого она — главное достижение,

Рождаться — занятие не для лентяев

«Сказки нужны для того, чтобы не состариться сердцем и не разлюбить этот мир».

Как хотелось героем быть или ждать героя, Но волна затопила наше место встречи с тобою.

Крылья долой, спрячем в подпол, а лучше — в печку, Ткать или прясть, участь ладная — человечья, Ты не шуми, не тоскуй, что ни день — то вечер, Что тебе лес до небес, эта сказка — ложь.

Вот и всё. Лишь сон. Он в тумане тает. Протяни крыло, Вместе улетаем.

В дом мой закрыты двери и нет дорог. Выйти в ноябрь и волкам животы чесать. Буду заваривать чай и месить пирог. Стану себе очаг, маяк и причал.

Думали — выскочим, выпрыгнем, в небо, в десны. Только на деле живое тянет не вверх, а вниз. Трудно быть богом? Собою быть тоже... Непросто.

«Поминай как звали», нет, забудь скорее, Чтобы даже словом мне не быть твоею. Я бегу из сказки, дикая, живая. Больше не ловите. Больше не играю.

Каково это? Любить кого-то настолько сильно, что можешь войти в море, даже не оставив на берегу башмаков, чтобы вернуться обратно в свою жизнь?

Ладонь мертвеца полна шипов. О призрак, кто привязал тебя к этой земле живых?

— Кто я после этого, Марк? Если могу любить человека и всё равно желать ему боли, просто чтобы не оставаться наедине со своими страданиями? Послышался тихий шорох, и ладонь легла на ее щеку. — Человек, — сказал он, заставляя ее посмотреть на него. — Ты просто человек.

Суджин не хотела исцеляться. Если она не будет просыпаться каждое утро от того, что отсутствие сестры разрывает ее на части, это будет означать, что память о ней стирается. Суджин предпочитала исцелению боль.

Вот оно: будущее, которое она выберет сама, неслось ей навстречу. Лучшее. Ее будущее. Нужно только предать земле настоящее.

Гуров принюхался и чуть улыбнулся, после чего, правда, тут же чихнул. Гостья щедро облилась духами «Красная Москва». Можно было, конечно, сказать, что это были просто похожие по запаху духи, но у полковника с детства была аллергия именно на этот аромат.

Гуров еще раз внимательно осмотрел стену, прикинул размер и понял, что в целом, если не знать, какая именно была идея, то можно было бы списать на дизайнерский ход. Тот, кто пытался спрятать тело в этой стене, даже побелил ее.

Кристина была мертвенно бледной, над губой блестели капельки пота, но при этом кожа была холодной и какой-то резиновой, безжизненной наощупь. Лев взял ее за запястье, чтобы пощупать, есть ли у нее пульс и не падает ли он, и понял, что вся безучастность Кристины и спокойствие на самом деле были признаками того, что ей очень плохо.

Пока она говорила, Гуров очень внимательно наблюдал за женщиной. За ее мимикой, взглядами, жестами. Первое впечатление после такого шока — самое важное. Не каждый человек, найдя труп, даже если он не знал этого человека раньше, может оставаться спокойным.

Он присел и, аккуратно сняв туфельку, посмотрел на левую ногу убитой. У той не хватало одного пальца, мизинца. Почему именно эта деталь засела у него в голове, полковник не помнил.

Мебель была убрана, рамы и наличники заклеены пленкой. А в центре, на расстеленном полиэтилене, лежал труп. Красивая, ухоженная, молодая женщина. Следов насильственной смерти, на первый взгляд, не видно. Одета дорого. Украшения на месте. Сильных следов разложения тоже нет. Выражение лица скорее удивленное, чем испуганное.

Несколько пуль ударили в дерево над головой Буторина. Но он не стрелял, пытаясь отползти за дерево и понять, в безопасности ли Жорик. А Коган сразу откатился в сторону от машины, попутно дав три коротких очереди по месту, откуда могли стрелять враги.

Жорик услышал несколько характерных для пистолетных выстрелов хлопков, на голову ему полетели осколки стекла, со скрежетом пуля за его спиной прошила корпус машины. Но к своему удовольствию, Жорик почувствовал и удар. Он зацепил крылом этого гада, хоть немного, но зацепил!

Коган напрягся, когда, проходя мимо Савченко какой-то мужчина неопределенной внешности, вдруг остановился. Женщина подняла на него глаза, видимо он что-то ей сказал. И все, больше ничего не произошло. Мужчина снова продолжал путь и спустился вниз по улице. Один из оперативников пошел следом за ним, но было очевидно, что он сейчас упустит этого человека.

Схватить «борца» оказалось непросто. Кое-что старое тело еще помнило, несмотря на возраст. Первый оперативник грохнулся на землю, подняв клубы пыли после броска через бедро. Второй зашел сзади, пытаясь схватить подозреваемого за шею. И тут же полетел через голову, врезавшись в соседский забор.

Альма попыталась было присесть на корточки и продолжить убираться на могиле дочери, но Сосновский взял ее за руку и усадил рядом с собой на лавочку. - Скажите, - вдруг заговорила Альма. – А что будет с моим мужем? - Все зависит от него самого.

Звонок раздался в семь часов утра. Из Управления сообщали, что в женском блоке лагеря ЧП – покончила с собой одна из женщин. Старший лейтенант Панова сообщила, что у нее псевдоним «Молчунья». Она сказала, что майор Сосновский поймет, и он должен срочно приехать. Шелестов и Сосновский, наскоро умывшись, бросились к машине.

Весь пол в коридоре был залит водой, по ней плавали какие-то бумажки. Лена поспешно выловила свою сумку. Фунт наклонился и что-то поднял: - Это, кажется, тоже твое… У него в руках была записная книжка в черном переплете. Та самая книжка, которую Лена нашла в старом пианино. Книжка раскрылась, Фунт заглянул в нее. - Ух ты, - проговорил он с интересом. – Тут у тебя какой-то необычный шифр…

Но самое главное – в кладовке не было кота! Если насчет кухонной утвари тетя Маша могла ошибиться, то кота Лена видела своими собственными глазами. Он только что вошел в эту кладовку, победно подняв хвост – и бесследно исчез…

Она пошла в указанном направлении, думая, что завещание неизвестного Согурского принесло ей одни пустые хлопоты. Завещанный ей дом расположен в настоящей дыре, куда не ходит ни один автобус, и даже не в самой этой деревне, а на отшибе, где никто не живет… А она сдуру подписала бумагу, что не станет этот дом продавать… С другой стороны, что ей оставалось?

Луч не задержался в пудренице – он вырвался оттуда, причем стал гораздо ярче, гораздо сильнее, гораздо материальнее, он словно действительно превратился в золотое копье… И острие этого копья ударилось в темную доску иконы. И эта доска на долю секунды вспыхнула ослепительным оранжевым светом… И тут же погасла. На стене больше не было иконы. Вообще ничего не было.

Лена с ужасающей ясностью поняла, что этот лес – самое последнее, что она увидит в своей жизни. И эта вонь от немытого мужского тела – последнее, что она ощутит. Потому что очень скоро они сбросят ее тело в омут, и ее никогда не найдут. А если найдут, то не опознают – некому опознавать.

— В свете солнца видны пылинки. Мне это не нравится.

— Такое бывает. Когда люди сюда приезжают, их всегда с непривычки в сон клонит. Воздух тут очень чистый. Кислорода много, — Лиза, продолжая говорить, подхватила сумки и повела Таню за собой вдоль шоссе. — Деревья всюду.

— А это что за место? Лиза неопределенно взмахнула рукой. — Ну, по местным суевериям там у нас возится всякая нечисть. Туда редко кто ходит, а если и ходят, то только с оружием. Народ в глубинке, он обычно во всякую нечисть верит больше, чем в свое светлое будущее.