И вдруг в глубине квартиры, из закрытой комнаты налево от коридора, донеслась возня, кто-то издал звук, как будто что-то вспомнил и сразу же забыл. Паркет взвизгнул, грохнуло окно, стекло задребезжало. Внизу, на улице, что-то громко плюхнулось, и завизжала женщина.

- Валим! - Ща, библиотеку назад поставлю, - мелкий начал прибираться, но тут на лестничной клетке затопали, сначала по лестнице, потом прямо на коврике у квартиры, у приоткрытой двери. Потом тот, кто был снаружи, взялся за ее ручку.

Вроде все, пора рвать когти Он нашел свой вещмешок с расстрельным золотом, вытряхнул – ну его! И вдруг увидел шкатулку - она валялась поодаль, фигурки поблескивали в пыли. Немного поколебавшись, Вася собрал игрушки, сложил в мешок и золотишко. Нельзя золото бросать. Золото – это фарт, золото – это бахт. Золото всегда выручит…

Дуло уткнулось в пустое брюхо, боль привела в чувство. Васильев дернулся, но капитан держал его мертво. И тут жахнуло. Брызнула зеленая крошка, осыпалось, старое зеркало, и лишь затем пришел гул - тяжелый, вязкий, разрывающий барабанные перепонки, и послышался взрыв.

Следуйте примеру ученых: все их открытия и инновации совершались после множества неудачных попыток.

Однако те, кто достигает успеха после многочисленных неудач, демонстрируют, что ошибки — это результат действий, а не личных качеств человека.

Если вы не будете целенаправленно и последовательно использовать свои навыки, они начнут теряться.

Майкл Джордан не всегда попадал в корзину, он не выигрывал каждый свой матч, но мы считаем его величайшим игроком всех времен.

Быть храбрым не значит не бояться; это значит пересиливать, побеждать, быть сильнее страха.

Именно уверенность в себе дала возможность таким людям, как Нельсон Мандела или Авраам Линкольн, переписать историю.

– Родители отмечают свадьбу. Мою. Без меня. Поехали уже, пока меня истерикой не накрыло, надо ещё вещи для Сашки собрать. Князев бормочет, что только этого ему и не хватало, но не спорит. Даже когда я добываю со дна сумки маленькие изогнутые ножницы, он только вздыхает, а потом молчит всю дорогу. Небезопасно спорить с женщиной, обрезающей под корень дизайнерский свадебный маникюр.

– Вы, Константин Кириллович, сказок явно перекушали. Пойду-ка я, вдруг это заразно. Как там классик говорил – сижу за решёткой, в темнице сырой, вскормлённый в неволе дракон молодой, мой грустный товарищ, махая крылом… – Орёл, – поправляю я машинально. Сашка широко улыбается и подмигивает. – Точно, орёл. Ты у меня умница и отличница, всего Лермонтова помнишь.

– Я сам съезжу, – говорит он. – А ты давай успокоительного своего ещё прими и спать. Или хочешь, вернусь потом, с тобой посижу. – Офигел? – уточняю без особого интереса. – Ещё не хватало, первую брачную ночь провести с посторонним мужиком. – Можно подумать, действительно первую, – хмыкает он. – Но я в целом и не претендую. У тебя просто вид такой, одну оставлять страшно.

Лёха фотографирует паука с комментарием: «О, какой красавец!» Князев, в чьи обязанности входит идти сразу за нами и считать шаги, хмыкает. – Ирочка, душа моя, а у вас эльфийского меча в сумочке не найдётся? На случай если невеста от нас таки сбежит и придётся считать заваленных женихом пауков? Толкиенист несчастный. Спасибо, что кольцо в вулкан бросить не предлагает.

…На ажурном кованом мостике между фонтанами перед Драмтеатром положено вешать замочки. Ирина, обеспокоенно: – Саша, а замочек у тебя? Сашка: – С чего бы вдруг? Князев после пяти минут поисков: – Хотите, наручники одолжу? А что – стильно, оригинально!

Князев медленно подходит ко мне, опирается спиной на машину, трёт лицо ладонями и глухо интересуется: – Выпить есть? Я открываю дверь и вытаскиваю сумку с перекусом. Термосов у нас аж два, и пирожки ещё… – Чай, кофе? Он вздыхает и выпрямляется. – Яду, Катенька, яду. Как подумаю, сколько всего надо разгребать, так хочется сдохнуть на месте. Но кроме нас, увы, некому.

Но как она могла отомстить? Попросить кого-то из знакомых на личном автомобиле или мотоцикле обогнать поезд, на какой-то станции подсесть, найти Генку и отобрать деньги? А тому пришлось убить и выкинуть его из вагона… "Бред полный, — покачал головой Никитин. — Догнать электричку на машине нереально. Для этого автомобиль должен уже стоять наготове у вокзала..."

Когда Орлов ушел, Никитин остался один с документами. Два трупа, оба при билетах дальних поездов, оба ограблены, оба убиты одним способом. Оба трупа найдены перед станцией Лопасня. Первый убит ночью, второй утром. И при этом не исключено, что оба пострадавшие были выброшены на ходу из поездов дальнего следования.

Автобус тронулся. Анна Васильевна села у окна, помахала ему рукой. Никитин стоял на остановке и смотрел, как автобус скрывается за поворотом. Странно. Женщина ему понравилась. Давно уже ни одна женщина, кроме Вари, не вызывала у него такого... интереса. А ведь совсем не красавица — обычная труженица. Но что-то в ней было притягательное.

Грузовик остановился возле железнодорожной насыпи, где уже толпились районные оперативники. Орлов спрыгнул на землю, оправил фуражку и зашагал к месту происшествия, стараясь держаться с достоинством старшего по званию. Тело лежало на склоне насыпи, головой вниз. Мужчина лет пятидесяти, в расстегнутом сером пальто, волосы взъерошены, на затылке темное пятно запекшейся крови.

Звонок в дверь прорезал утреннюю тишину коммуналки резко и настойчиво. Варя вздрогнула, подняв голову с табуретки, на которой провела остаток ночи. Шея затекла, в спине ломило. Звонок повторился — длинный, требовательный.

Раннее утро окутало железнодорожную насыпь холодноватым туманом. В воздухе стоял сырой запах талого снега и прошлогодней листвы. Путевой обходчик Григорий Семёнович Шубин, плотный мужчина в ватнике и сапогах, шагал размеренно, постукивая молотком по рельсам. Его фонарь, тускло мерцая, выхватывал из темноты шпалы, гравий, ржавые болты

Пахло смолой, хвоей и полной неустроенностью. Убитая – продавщица местного сельмага, молодая, привлекательная, жена местного геолога по имени Люба. Отморозки вошли в магазин, как ни в чем не бывало, заперли дверь, наставили на Любу обрезы…

Андрей присел на корточки, к телу не прикасался. Ощущался запашок. Трупный запах еще не поборол ароматы застарелого пота и креозота, которым обрабатывают шпалы, но уже был отчетлив. Убили Бубу явно не час назад. Всю ночь провалялся, болезный.

В подъезд в меру облупленной двухэтажки просачивались по одному, прижимаясь к фундаменту. Дверь с заунывно воющей пружиной, лестница, второй этаж. Автоматчики прижались к косякам слева и справа, Андрей позвонил в дверь. Пистолет из кобуры уже просился в руку.

Бандиты отстреливались. Два ствола, недостатка в оружии и боеприпасах у этой шантрапы не было. Пули дырявили фанерные стены, звенело разбитое стекло. Андрей повалился на пол, закрыл голову руками. Прямо как на фронте, враги бьют в упор.

Парень чертыхнулся, перевесился через ограду, начал бегло стрелять по трясущимся кустам. Снова выплеснул пару нелитературных слов, присел, полез в карман за новой обоймой. Ахнул, когда штакетину рядом с ним переломила пуля, повалился в нестриженую траву.

Мужик в тельняшке что-то почувствовал, мотнул головой, глаза расширились от ужаса. Он сунул руку под пиджак, взревел дурным голосом: – Буба! Атас! Менты!

Они не хотели творить зла. Просто один раз попробовали переступить грань – посмотреть, где кончается человек и начинается среда. А потом уже не могли остановиться, каждый новый шаг оправдывали предыдущим, каждый эксперимент называли необходимостью, и так по замкнутому кругу.

Я думаю, что адаптация – это не просто выживание. Это способ живого помнить окружающий мир и подстраиваться под него. Значит ли это, что все живое учится? И если да – где граница между растением, бактерией и человеком?

По сути, любая живая структура существует на грани двух состояний: устойчивости и разрушения. Все, что переживает стресс и не распадается, становится сильнее именно потому, что хранит след. Это и есть память, только не когнитивная, а физическая, химическая, энергетическая.

Кажется, с каждым годом я становлюсь все сентиментальнее. Но возраст ли тому виной? Может быть, дело в человеке, которому я до конца не верю, но к которому меня неудержимо тянет.

Складывалось впечатление, что все в моей жизни держится на тонких нитях – одно неловкое движение, и все оборвется.

Маньяки зачастую действуют осознанно, и если уж оставляют знаки, то точно подчиняют их своей внутренней, пусть и не всегда очевидной, логике.

Боря наблюдал за ней с места привала и испытывал странное и тревожное чувство. Ему хотелось каждое мгновение находиться рядом с этой девочкой, зорко смотреть по сторонам, чтобы быть готовым защитить ее от любой опасности. А что опасность затаилась неподалеку, в этом он не сомневался, даже чуял заранее ее кисловатый металлический запах.

Боря за свои четырнадцать лет в лагере ни разу не побывал и бывать еще месяц назад не собирался, а теперь, укладывая в кармашек просторного чемодана рулоны пластыря, пузырьки с йодом и с зеленкой, а также хрустящую упаковку с бинтом, он иронично рассуждал сам с собой: «Интересно, будут бить, или все ограничится издевками, как обычно?»

Стало ясно, что он готов рассказать им что-то очень интересное. Все разом притихли. Со стороны мальчишек кто-то о чем-то спросил вожатого. Тот принял еще более загадочный вид и заговорил низким, каким-то рокочущим голосом: – Вы знаете, что на этом месте было раньше?.. Вот, не знаете. Знали бы – не посмели бы так шуметь.

Высокий голос воспитательницы пятого отряда, студентки консерватории, запел военную песню, и ребята дружно подхватили ее, изо всех сил стараясь перекричать друг друга. Вдруг странное чувство словно обожгло Рите изнутри грудную клетку: она больше не вернется сюда, не увидит никого из тех, кто сейчас поет – точнее, вопит – в свое удовольствие. Эта страница жизни для нее закрывается прямо сейчас.

– Говорю тебе, это о-очень страшное место! – торопливо произнес сзади такой сиплый голос, будто его обладательница не вполне оправилась после ангины. – Когда расчищали территорию под лагерь, нашли несколько ям с человеческими костями. Костей было много, а черепушки – ни одной, представляешь?

«Война! Ой, мамочки, опять война!» А что еще могло прийти в голову пионерке Рите Осиповой почти четырнадцати лет от роду, когда ранним утром задолго до подъема пыльно-желтая радиоточка на стене вдруг сама по себе пробудилась, откашлялась и браво гаркнула на всю палату: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!»?

Он ко всему в жизни относится с позитивом и простотой, словно ни одна проблема не стоит переживаний. И в этом я завидую ему.

Я чувствую себя свободной, но при этом чувствую угрозу. Угрозу, которая способна разрушить дружбу и мое спокойствие.

Я хочу ошибаться и делать выводы сама. Да, может, выберу не того парня, который в очередной раз разобьет мне сердце, буду жаловаться на работу и дурацкий костюм эльфа, не стану врачом, спасшим сотни людей. Но мне нравится все, что происходит в моей жизни...

Ты должна была получить то, что хотела, потому что ты этого заслуживаешь. Санта надеется, что ты примешь его извинения и снова полюбишь Рождество.

В этот самый момент внутри меня просыпается что-то давно забытое — праздничное настроение и вера, что чудеса сбываются.

Раз уж она вечно делает тебе замечания и все равно недовольна, не думаешь, что можно бросить попытки подстроиться и просто быть самой собой?

Сердце пронзила стрела вины. А прохладный воздух словно начал резать мои легкие острыми ножами.

Больше всего мне хотелось закричать: «Это точно не сон?» Потому что, если это сон, я не хочу просыпаться.

Это было красиво. Чувственно. И слова, которые разлетались эхом по залу, казалось, проникали в самые потаенные уголки души. Измайлов пел о любви, как и многие поп-исполнители. Он пел о том, что у каждого человека есть своя звезда в небе и она освещает его путь.

Несмотря на смешки и издевки, у меня появилась подруга. Девочка, с которой мы могли перекидываться дурацкими шутками и подавать тайные знаки. Которая готова была получить снежок в спину и прогулять со мной биологию. Наверное, это и есть дружба. Та самая, о которой пишут в книгах и которой у меня никогда не было.