Послышался едва различимый свист, и он запнулся, будто споткнувшись о невидимое препятствие. Грузное тело Евгения начало заваливаться на спину, и Анна заворожено смотрела на торчащую из его груди стрелу.

Перед глазами Анны что-то молниеносно пронеслось, вроде радужной кометы, в которой были запечатлены обрывки кадров, которые она будет помнить всегда – судорожные вздохи в темной спальне, взъерошенный Леонидов, торопливо застегивающий ширинку, и сегодняшняя маслянистая рука, лапающая ее коленку…

Анна среагировала мгновенно – резко развернувшись, она нанесла короткий и сильный удар незнакомцу, который буквально нависал над ней. Хрюкнув от неожиданности, мужчина попятился назад, держась за расквашенный нос.

Синицын осторожно взял пальцами лицо потерпевшей, повернув его к свету. Кроме рассеченной брови, на которой черной корочкой запеклась кровь, на скуле девушки наливался багровый синяк.

Не переставая кричать, девушка извернулась, и, отклонившись вправо, со всей силы ударила ногой преследователя. Носок кожаной туфли пришелся мужчине в голень, и тот от неожиданности отпрянул, но капюшон из рук не выпустил.

Шаги за спиной стали отчетливей, и она, не удержавшись, снова оглянулась. Странный незнакомец был совсем близко, и его прищуренные глаза смотрели прямо на Анну. «Твою мать… Этого еще не хватало!»

Невозможно было уничтожить корни этой любви; я даже не думал пытаться порвать с ней, так как я чувствовал, что это была вещь невозможная.

Нет ни луны, ни солнца в стране, откуда я пришла; это не пространство, ни тень, ни путь, ни тропа, ни точка земли для ноги, ни воздух для крыла; однако вот она я, потому что эта любовь сильнее, чем смерть, и в конечном счете побеждает.

Пей! И пусть моя любовь соединиться в твоем теле с моей кровью!

Мы не можем вызвать скандал перед всем светом, не обманув ничьих ожиданий.

Да, я любил, как никто в мире любить не может, любовью бессмысленной и яростной, неистовой, которой я был поражен так, что она едва не разорвала мое сердце. Ах! Какие ночи! Какие ночи!

– Вы что… застряли? – спросил Славик. – Нет, – улыбнулся Гений Евгеньевич. – Просто… отдыхаю.

. – Здесь левая лапа, тут – правая. А на спине этот… потолочник! – Позвоночник, – поправила его Верта. – А я что сказал?!

– Стой! Ты же играть не умеешь! – Да я целых три аккорда знаю. Главное – уверенность!

– Сейчас я расскажу вам о причинах дальнорукости…

– В нашем музее все должны быть заодно! Люди, фиксики… – И скелеты! – добавила Симка.

«…женился почти сорок лет назад просто так, на авось (мама говорила: «наобум лазаря»), а выиграл жизнь и судьбу. Свое персональное, очень жаркое солнце выиграл»

«Вся жизнь раскатилась перед ним, как раскатывают красную дорожку: прямую единственную дорогу без вариантов, да и к чему они, эти варианты, я вас умоляю, когда и так все понятно?»

«Гуревич, дамский угодник, оставался галантным даже когда его сильно тошнило»

«…твоя безудержная идиотская эмпатия источает неуловимый запах, вроде ладана, и потому страждущие – как в храме – рвутся к исповеди…»

«Сумасшедший дом был пристанищем людей необыкновенных. Папа называл их больными, но Сеня приглядывался к каждому, подмечая крошечные… ну совсем чуть-чутные признаки притворства…»

«Семья была врачебная, и это определяло всё – от детских игр до трагической невозможности нащелкать градусник до тридцати восьми…»

Победа – это все, что сейчас имеет значение. Если мне придется объединиться с монстрами на пути к триумфу, пусть будет так.

Какая-то часть меня верила, если я буду держаться подальше от Нокса, то смогу спастись. Теперь мне стало ясно, что судьба не позволит нам разлучиться.

— Истории обладают огромной силой. Они ни в коем случае не должны быть забыты.

К сожалению, сказки не в силах мне помочь. Единственный способ свергнуть короля — пережить месяц и разорвать сделку.

«Я просто поняла, каким монстром мне придется стать, дабы выжить в этом замке, – думая про себя. – Если я не переживу этот месяц, то окажусь на полу склепа».

«Это не твоя битва», – сказал я ему однажды. «Все твои битвы – мои», – последовал ответ.

Смешно это или нет, но все это время, что Тимофей пребывал в объятиях Леры, дверь оставалась открытой. Но по закону подлости Полина так и не помешала ему.

Тимофей выпил с удовольствием. Его подозревали в убийстве, впереди тяжелый разговор со следователем, возможно, ночевать сегодня он будет в изоляторе временного содержания, так почему бы не выпить, может, хоть чуть-чуть на душе станет легче?

«Убит подполковник полиции, начальник отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков». Галка все это сказала дежурному, но тому, похоже, все равно.

Труп его бросили, хотя, возможно, в это время он был еще жив. Хотя вряд ли. Глаза открыты, застывшая боль в них и удивление. И синяк над глазами и под ними. На плешивой макушке глубокая рана, то ли острым кирпичом голову проломили, то ли еще чем-то.

На газоне вдоль межевого забора мокро, не пройти. Чучело там валяется, халат в клеточку, руки под прямым углом к туловищу. Но чучело-то с настоящими волосами… Может, это и не чучело вовсе?

Тимофей взмахнул правой рукой, нацелил кулак и врезал что есть мочи. Родион не выдержал удар, подался назад, пытаясь восстановить равновесие, но ему помешала лестница. Нога провалилась на глубину ступеньки, тело дало резкий крен, и он с шумом покатился вниз по лестнице.

С богатым мужиком, что с чертом, не скоро сообразишь

Известно, мы не хозяева, лыком шитая мелкота; а и в нас тоже душа, а не пар!

Этот народ одной рукой крестится, а другой в чужую пазуху лезет!

Беги туда, где любят, ищи любви, ее ты стоишь.

Чем же и свет стоит? Правдой и совестью Только и держится.

Пусть гибну я, любви одно мгновенье Дороже мне годов тоски и слез.

Степан перехватил руку, заломил ее за спину лейтенанту. Сержант даже не пытался нажимать на спусковой крючок, и затворную раму не стал передергивать. Он отсоединил магазин, чтобы пустой заменить на полный.

Микула схватил ее, затащил в комнату, там и ударил ножом. Раз-другой… Он психовал, поэтому бил без разбору, в грудь, в ногу. Бил, ничего не соображая… Но тогда почему на его футболке не было крови? Или, может, подслеповатая соседка не заметила?..

Роза по-прежнему лежала в луже крови в гостиной. Зрелище в высшей степени душераздирающее, и плакать хотелось, и стонать, но Степан смог взять себя в руки. Розы больше нет и не будет, но ее убийца должен понести наказание.

Рука резко пришла в движение, кулак мгновенно сжался и врезался бандиту в переносицу. Этого хватило, чтобы нокаутировать противника. Микула сел на задницу, а Степан, выхватив из кобуры пистолет, направил его на бритоголового «быка».

Мелкий тут же врезал ему ногой в живот. А коренастый, присев, рубанул кулаком в челюсть. В глазах потемнело, но Грамотей все-таки смог подняться и даже выдержать очередной удар.

Из «девятки» вышли двое. И если один плотный, то другой худощавый, щелчком в нокаут отправить можно. Грамотей даже не стал вытаскивать свой «ТТ». Ни к чему светить ствол, когда он мог сделать этих двоих одной левой.

Она чувствовала себя богом, ведь жизнь – большая матрица, и в ней на первых ролях стоит тот, кто знает, что всё может быть не тем, чем кажется. Это ли не шанс показать себя в выгодном свете?

Не стоит думать, что незначительный проступок не повлечёт за собой наказания, что справедливости нет дела до мелких пакостников и воришек. Даже если собственная совесть останется безучастной, мироздание отреагирует на крошечное действие, выведет закономерность, исходя из ничтожной детальки, и в соответствие с ней поменяет будущее. И расплата настигнет, отзовётся эхом даже самых отдаленных событий.

Пламя сотнями жадных языков лижет кладку, пытается дотянуться до разбросанного по полу мусора, победно трещит, заглатывая очередную добычу, и восторженно ревёт, заглушая доносящийся из комнаты голос. Швайгман истошно вопит, ругается, бесится, зовёт на помощь, но я не могу разобрать слов. А ведь достаточно только одного…

Я не верю ни в бога, ни в дьявола, ни в колдовство. У меня одна путеводная звезда – справедливость, и указывает мне она единственную цель – возмездие. Я не убиваю, я только взимаю плату согласно величине долга и не делаю скидок.